Сейчас международная команда художников из Германии, Франции и Израиля работает над новым проектом «Упсала-Цирка» — перформансом «Heiterkeit». В этом спектакле соединяются современный цирк, объектный театр, танец, движение, эксперименты со светом, водой, сценическими конструкциями и музыкой. Постановка отталкивается от традиции праздников уникальной архитектурной школы Баухаус — и ставит вопрос о том, что помогает людям оставаться вместе, когда мир вокруг необратимо меняется.
Название «Heiterkeit» можно перевести как «весёлость», «беззаботность». Именно это немецкое слово использовал философ Мераб Мамардашвили, говоря о предельном состоянии человека, прошедшего через осознание трагизма бытия. Речь не просто о лёгком веселье, а о способности оставаться открытым и не терять присутствия духа даже в трудных обстоятельствах.
Премьера «Heiterkeit» пройдёт 4 и 5 сентября в городке Дессау в Восточной Германии, земле Саксония-Анхальт. Место выбрано неслучайно. Дессау — один из главных центров истории Баухауса. Именно здесь 100 лет назад работала знаменитая школа, объединившая архитекторов, художников и дизайнеров и предложившая новый взгляд на искусство, пространство и повседневную жизнь. Баухаус экспериментировал не только с формой, но и с тем, как люди могут вместе создавать и переживать искусство. Одним из способом такого совместного переживания были грандиозные праздники — пространства для игры, движения, музыки и коллективного опыта.
Премьера «Heiterkeit» пройдёт всего за два дня до выборов в ландтаг Саксонии-Анхальт. Сам Баухаус также остаётся частью актуальной культурно-политической дискуссии в Германии: в частности, его неоднократно критиковала правая партия AfD.
О том, что стоит за «Heiterkeit», что общего у экспериментов Баухауса с современным цирком и как опыт миграции влияет на художественный язык, в интервью «Френдли» рассказала художественный руководитель «Упсала-Цирка» Лариса Афанасьева.
«Возможность реагировать на черноту молодостью, свободой, страстью»
Что ждет зрителя на перформансе?
Это наша попытка выстроить мост между историей, которая возникла сто лет назад, и тем, что происходит с нами сейчас. Мы переживаем ещё один цикл, где разрушение становится нормой, так, как это и было сто лет назад в Германии, в Европе, в Советском Союзе.
И сейчас мы видим эти все тенденции. Мы хотим задать вопрос, какой выбор за нами? Отстраниться? Самоустраниться? Понять, что мир безнадежен? Или начать взаимодействовать? У каждого человека есть этот выбор.
Мы взяли стихи дадаиста Ханса Арпа — с его ритмическим рисунком и иронией к абсурду жизни — и положили их на хоровую музыку, экспериментируя с виолончелью и электроникой. Пригласили художника, который создаёт волшебные театральные объекты: вместе с ним мы строим большие прозрачные формы, похожие то ли на греческие колонны, то ли на кровати — каждый видит своё. (примечание: Ханс Арп (Жан Арп, 1886–1966) — один из основоположников и ключевых участников движения дадаизма в Цюрихе, выдающийся поэт, художник и скульптор) Работаем с песком, водой и землёй как символами разных состояний.
Не хочется заранее пересказывать, кто и что именно исполнит, — пусть у зрителя останется пространство для собственного ожидания! Но в целом это физический театр, современный цирк, оригинальная музыка из смешения жанров, виртуозное исполнение на виолончели, летающие тела с объектами — трагизм и радость рядом!
Пять артистов будут работать на сцене. И будет танцовщица из Дюссельдорфа, Даша Пензина, она танцует на пилоне.
Как все развивалось,? «Heiterkeit» переводится как «беззаботность». Почему это слово стало отправной точкой, и что для вас и для всей команды означает это слово?
Для нас это шанс встретиться с культурой Баухауса через современный цирк, через физический и инженерный театр — и подумать, что нас связывает с той эпохой спустя сто лет.
Команда Баухауса дала нам полный карт-бланш. Мы поехали в музей в Веймаре и наткнулись на истории выпускников школы. Взяли из них три: один стал архитектором Аушвица и создавал эти барачные комплексы, он же автор вывески «Arbeit macht frei». Второй выпускник уехал в Нью-Йорк и продолжил развивать наследие Баухауса; третья погибла в Бухенвальде.
Это стало для нас отправной точкой — история выбора человека в трудные времена, в которых, кажется, мы тоже сейчас находимся — и каждый из нас принимает тот или иной выбор по поводу реальности, в которой мы живем.
Дальше мы стали разбираться, что за студенты учились в Баухаусе, что это за время было такое, что за благодатная почва, на которой Баухаус вдруг возник — как культура, которая перевернула мир.
Когда мы начали смотреть архивные фотографии, мы увидели, что там, оказывается, учились совершенно прекрасные панки, молодые люди, которые ужасно веселились, которые очень хорошо выпивали, не боялись экспериментировать, не были задавлены какой-то системой академической школы. И вот только в этой лабораторной, какой-то исследовательской, свободной среде вдруг возник сгусток энергии, который повлиял на архитектуру, на роль женщины на кухне, на минимализм в музыке. То есть это всё витало в воздухе, и ребята очень здорово с этим играли.
Создатель Баухауса, Вальтер Гропиус, говорил: кто не был на вечеринках Баухауса, не знает про Баухаус ничего. Нам показалось это любопытной историей!
В какой-то момент я читаю у Мераба Мамардашвили, грузинского философа, слово Heiterkeit, которое не переводится на русский язык. И Мамардашвили его определяет не как беззаботность, а как понимание всего трагизма жизни. Принятие этого трагизма — это возможность человеку продолжать дальше радоваться и видеть жизнь в том виде, в котором она есть. Не отстраняться, не уходить «в закат», не закрываться в домике, а продолжать проживать эту жизнь.
Отсюда у нас возникло название Heiterkeit, которое определяет возможность видеть жизнь, но не отказываться от нее. Возможность радоваться тому, что мы есть. Возможность дальше соприкасаться с этой жизнью. Возможность реагировать на черноту — молодостью, свободой, страстью.
Это такая, наверное, романтическая, утопическая идея. Но мы можем смотреть на этот мир как на разрушение и полный трындец. А можем посмотреть на него как на возможность для осмысления и принятия, для того, чтобы продолжать в этой реальности существовать.
Что общего между Баухаусом, при всех его экспериментов с формой и пространством — и современным цирком?
Баухаус и цирк так связаны, потому что вся его история с золотым сечением, с переворачиванием объекта, предметами, поиском — это настолько партнерская, человеческая вещь. Формы архитектуры точно соединяются с формами тела.
Для студентов Баухауса важным импульсом было именно тело — его голос, какая-то дикость, энергия, танец; стык разных энергий человека. И дальше из этого кристаллизуется форма в виде архитектурного объекта — или в виде какого-нибудь прекрасного кресла.
Поэтому и для нас важно тоже поизучать эти линии, эти архитектурные штуки.
Есть ли в вашем спектакле место для грусти, страха или злости?
Первую сцену мы придумали вокруг образа Гропиуса, открывшего школу после контузии, — ведь это было поколение потерянных, контуженных людей.
Мне напоминает это и то, что происходит сейчас. Люди потрясены настолько, что после нынешнего взрыва они всё ещё будто присыпаны песком.
Но находятся люди-фениксы, которые встают из этого песка и говорят: «Ребята, давайте всё-таки посмотрим, что происходит дальше! Давайте, несмотря ни на что, любить и делать что-то дальше».
И они начинают что-то создавать, играть, как дети. А когда мы занимаемся творческим процессом, мы становимся живыми. Наше эго как будто растворяется в чём-то другом.
Мы создаём, а потом разрушаем созданное, чтобы снова начать создавать. Как буддийская мандала, которую разрушает ветер.
В этом есть большой смысл. Мы не хотим находиться только в одном эмоциональном спектре. Есть время грусти, время оплакивания, время, когда что-то умирает, когда мы сами себя куда-то закапываем. А есть время, когда мы находим в себе силы жить.
«Мы есть друг у друга — мы должны это ценить»
Как начался новый этап в истории Упсала-Цирка в Германии?
В 2022 году мы переехали с частью команды в небольшой город Цайц в Саксонии-Анхальт, это около сорока километров от Лейпцига, хотя он уже в другой федеральной земле, в Саксонии.
Социальные вызовы, которые существуют в Цайце, для нас, конечно, очень важны. Здесь есть мигрантское комьюнити, которому сложно адаптироваться в таком достаточно закрытом и консервативном городке. Кроме того, это бывшая территория ГДР, где часть жителей после распада страны и закрытия производств находятся до сих пор во фрустрированном состоянии.
После нашего опыта в России нам казалось, что если переезжать и делать что-то, что действительно может на что-нибудь повлиять, это точно должен быть не Берлин и даже не Лейпциг. Поэтому нас и привлёк Цайц. При этом мы понимаем, что это нелегкий, некомфортный город — но мы пытаемся с ним взаимодействовать.
Мы здесь уже 4,5 года, и с самого начала наша цель была не замыкаться в нашем русском бабле, в русском комьюнити. Сейчас мы в процессе построения международной команды. Для нас очень важно быть открытыми, видеть на своей территории самых разных людей.
Цирк, конечно, в первую очередь — про разность, про интернациональность, про смешение культур, языков. И чем больше этого будет смешения, тем богаче будет среда.
Обосновались мы в заброшенном гараже времён ГДР. Владелец, художник из Лейпцига, оказался очень приятным человеком: мы рассказали ему о своих планах, и он просто сказал «заходите». Так гараж постепенно превратился в место, куда каждый день приходят дети и подростки.
Сегодня у нас занимается 120 детей и подростков от 4 до 18 лет, плюс профессиональная группа артистов, которые одновременно тренеры и исполнители.
Раз в год в Цайце мы проводим карнавал «Grosse Leute» («Большие люди») — это событие, придуманное для того, чтобы дети города могли заявить о себе: «Мы здесь, мы есть, мы будущее». Так раз в год город наполняется такими сумасшедшими людьми, красками, музыкой, шумом, громом. Не всегда это всем нравится, но мы привлекаем на свою сторону всё больше и больше людей.
Команда проекта — художники и артисты из разных стран. Чувствуются ли различия в их опыте, влияет ли это на то, как создаётся спектакль?
Да, в проекте участвуют артисты и художники из Германии, Франции, Израиля — и каждый привносит в спектакль краски своей культуры — музыкальность, юмор, темперамент, собственный ритм существования в пространстве. Это большая ценность.
Сам Баухаус в своё время обвиняли именно в интернациональности и космополитизме — это стало одной из претензий нацистов к школе. Сегодня похожую риторику можно услышать, например, от AfD, и вопросы, которые звучали сто лет назад перед закрытием школы, удивительно похожи на нынешние: непонятность, космополитизм, отход от немецких традиций. Мы показываем спектакль как раз накануне земельных выборов, 6 сентября, — там, где сейчас лидирует AfD. Посмотрим.
Для многих людей миграция — это потеря привычного пространства, языка, социальной жизни. Вы и сами переживаете миграцию. Влияет ли этот опыт на ваш художественный язык?
Когда мы только приехали в Цайц, мы сделали спектакль «Koffer» («Чемоданы») — он был основан на переживаниях наших артистов, на их личном представлении о «чемодане», на опыте, который они с собой привезли.
Сейчас мы планируем большой тур по пяти европейским странам, и едем не в раскрученные столичные залы, а в маленькие города, где тема миграции особенно живая, — чтобы начать диалог между местным сообществом и приезжими. Цирк и искусство вообще — точка, где разные люди могут встретиться.
Для нас очень важна работа с детьми и подростками из мигрантских семей. Мы стараемся, чтобы цирк оставался территорией безопасности, где все встречаются вне зависимости от социального статуса, национальности, вероисповедания, ориентации.
Это место, где мы и начинаем вместе это чувство heiterkeit создавать. И мы очень стараемся в цирке, чтобы к нам каждый день приходили дети и подростки — и делали то, что им нравится.
Что помогает оставаться вместе, когда привычное вдруг рушится? Может быть, какой-то ответ нашелся в процессе работы над этим спектаклем?
Помогает понимание, что рядом с тобой есть люди, что есть возможность что-то дать. Мы говорили в команде , что концепция мира сейчас рушится на наших глазах. И рушится не в плохом смысле слова — просто больше не актуальна та старая модель мира, в которой мы всё время должны что-то от мира получить, что-то взять, самоутвердиться.
Похоже, эта концепция зашла в какой-то тупик глобальный. И сейчас есть, похоже, пришло время некой новой мысли — о том, что мы можем этому миру что-то дать.
Мы видим, как мы сами себя разрушаем, как мы друг друга разрушаем. Но мы есть друг у друга — и это очень-очень важно сейчас. Мы должны это ценить
Мне приходит в голову слово «нежность». Такое странное слово, да? Есть ещё слово «солидарность», которое вдруг для меня здесь, в Германии, заиграло новыми красками. Солидарность ведь не про какую-то комсомольскую организацию. Это что-то другое, что-то гораздо глубже.
И главное — у нас есть присутствие в этой жизни, здесь и сейчас. И мы можем что-то сделать, что-то изменить.
Подписаться на новости Упсала-цирка можно на официальном сайте проекта
А поддержать работу цирка в иностранной валюте — через PayPal
Обложка: Элиза Олькиницкая
