— В своих работах вы используете самые разные и довольно необычные материалы и формы: человеческие голоса, пчелиный воск, рисовую муку, пластилин. А сейчас в параллельной программе Венецианской биеннале представлена ваша работа «1937» — анимационный фильм о депортации советских корейцев. Как появилась эта работа?
— Это анимация об истории депортации, основанная на произведениях двух корейских художников Узбекистана — Анатолия Лигая и Христофора Кана. Их работы находятся в коллекции моего отца.
Лигай в основном изображал пейзажи вокруг Ташкента — места, где корейцы осели после депортации и впоследствии строили свои колхозы. У Кана очень много фигуративных работ непосредственно о депортации.
Я видела эти картины всю жизнь. И в какой-то момент вернулась в Ташкент, снова посмотрела на них и подумала, что через эти работы можно рассказать историю — оживить их и выстроить цепочку событий.
Фильм начинается с Дальнего Востока. На экране появляются церкви, они символизируют столкновение со славянской культурой. Возникают образы моря, рыбы — того, с чем корейцы встретились там и чего потом не было в Центральной Азии. Потом сама депортация: Сталин подписывает документ, появляется поезд. Из таких визуальных образов постепенно складывается рассказ.
«Вопрос непринадлежности никуда»
— Говорили ли в вашей семье о депортации? О том, что вы потомки коре-сарам?
— Да, мой папа всегда придавал этой теме большое значение, ему было важно осознание себя корейцем. И для нашей семьи это действительно не далекое прошлое. Моему деду был год, когда его депортировали. Когда я выросла, поняла, насколько сильно депортация повлияла на то, каким человеком он стал, и как это сказалось на нас, его потомках.
Корейцев привезли в Центральную Азию, которая совершенно не была готова принять такое количество людей. Их высадили в чистом поле. Они работали на земле и жили в землянках: выкапывали себе ямы рядом с полями и там жили. Это была нищета и очень сложная жизнь.
Дед вырос в этих условиях и очень хотел совершить социальный рывок. Главным доступным для него способом было образование. В детстве семья не давала ему ходить в школу, и он написал письмо Сталину. До Сталина оно, конечно, не дошло, но дошло до какого-то государственного органа. После этого к ним пришли люди и сказали, что ребенка обязаны отправить учиться.
Потом дед подростком сбежал из колхоза в город и в итоге стал профессором университета. Ему пришлось очень много преодолевать и очень много работать, чтобы этого добиться. Поэтому потом он очень многого требовал от своих детей, в том числе от моего отца, и методы у него были достаточно суровые. Я сама тоже воспитывалась довольно сурово.
И поэтому я очень хорошо могу проследить эту линию от депортации до того, какими стали следующие поколения нашей семьи.
— Расскажите о первой крупной работе, где вы обратились к теме собственной идентичности.
— Это «CHILLTAN». Чильтан — центральноазиатский дух, у которого сорок тел в одном теле. О чильтанах мне рассказала художница Саодат Исмаилова.
Через эту работу я решила проговорить вопрос «непринадлежности никуда». Я наполовину кореянка, наполовину украинка, я из Узбекистана, мой родной язык русский, а сейчас я нахожусь в Германии.
Я написала об этом текст и предложила сорока людям в Берлине интерпретировать его с собственной позиции: своим голосом, каким-то звуком, который они могут произнести. Здесь у очень многих смешанные идентичности, поэтому у каждого получился свой ответ.
Я записала все эти звуки и голоса и потом соединила их в одну композицию. В определённый момент они звучат одновременно, почти как рой пчел. Композиция начинается с корейского и украинского.
— А как физически выглядит эта работа?
— Есть объект — скульптура из пчелиного воска. А сорок записанных голосов сведены в аудиокомпозицию, которая становится звуковой частью работы. Ты подходишь к скульптуре и слушаешь её.
Когда работа выставлялась в KW (центре современного искусства в Берлине), я поняла, что она дает именно тот эффект, который мне нужен: это что-то моё личное, но оно актуально для многих вокруг меня.
«Мне хотелось опираться не на формулу, а на мысль»
— Вы начинали с академической живописи, а сегодня работаете с голосами, пчелиным воском, рисовой мукой, пластилином, видео и перформансом. Как вы к этому пришли?
— У нас в Узбекистане художественная система очень консервативная, во многом до сих пор сохраняются советские традиции: академический рисунок, академическая живопись. И я всегда этому очень сильно противилась. Мне хотелось заниматься искусством, в котором ты опираешься не на формулу, а на мысль.
Потом я поступила в Берлинский университет искусств. Здесь мне открылось понимание, как много вообще в современном искусстве может быть путей. Тебе не предлагают единую схему, по которой нужно двигаться. У тебя множество вариантов, но ты должен иметь собственное мнение и сам выбрать свой путь.
— Какой путь вы выбрали?
— Для меня на первом месте всегда концепция. Форма и материалы на втором, это формальная оболочка того, что происходит глубже.
Я отталкиваюсь от себя, от частного; от тем, на которые могу дать свой личный ответ. А потом пытаюсь преобразовать это во что-то, что может быть актуально для большого количества людей.
Например, если я работаю с темой депортации корейцев, это важно для меня как моя личная история. Но она есть и в биографиях огромного количества других людей.
— Вы узнали что-то новое о себе после работы над «1937»?
— Наверное, я стала лучше видеть эту нить в характерах людей: как история влияет на то, какими мы становимся сегодня. А потом я начала замечать это и в других людях.
Я стала понимать, что какие-то поведенческие особенности или характер существуют не просто потому, что человек «вот такой». Есть цепочка событий, которая предшествовала этому моменту и сформировала его таким, какой он есть сейчас.
Из-за этого мне стало ещё интереснее смотреть на людей вокруг и пытаться понять, что сделало их такими, какие они есть.
«Мои родители познакомились благодаря искусству»
— Сейчас коллекция вашего отца известна как крупнейшее собрание произведений корейских художников Узбекистана, в ней около 1500 работ. Как она появилась?
— Однажды к папе, он бизнесмен, пришла искусствовед, которая писала книгу о корейских художниках Узбекистана. У нее закончились деньги на публикацию, и она попросила его помочь.
Он согласился, а потом ему стало стыдно, что он сам кореец, но ничего не знает об этом явлении. Сначала он просто начал поддерживать художников. У него были офисные помещения, куда можно было вешать картины, первоначально просто с декоративной целью.
А потом он понял, что это целый культурный процесс. И тогда папа решил, что не будет руководствоваться только собственным вкусом. Он хотел иметь в коллекции хотя бы по одной работе каждого художника корейского происхождения, чтобы сохранить этот феномен.
— То есть искусство имело важное значение в вашей семье еще до того, как вы сами стали художницей?
— Да. Мои родители вообще познакомились благодаря искусству. Мама программист. После распада Советского Союза она пришла работать в папину фирму, но её тоже очень интересовало искусство. Она устраивала у себя дома вечера: художники приносили картины, вешали их на стены, а гости могли эти картины покупать.
Папу однажды очень поразило, что мама не поехала в отпуск, потому что экономила деньги на картину. Его впечатлила такая девушка. Потом появилась я, и меня сразу отдали на рисование.
— Как отец, который сам собирает искусство, относится к вашим работам?
— Папа очень хотел, чтобы я всегда занималась академическим искусством. И дома, и в офисе — практически галерея моих работ, хотя там, конечно, есть и другие художники.
Недавно я увидела у него в рамке один свой скетч 2014 года. Я когда-то его нарисовала и выбросила в мусорку. И тут понимаю: папа, видимо, покопался в мусоре, достал эту бумажку и сохранил.
Там изображен кричащий мужчина, который стоит над пропастью и держит на себе много людей. И я сейчас думаю, что, наверное, изобразила своего отца. Он держит на себе свой род, и ему это очень тяжело дается.
— Чего вы хотите добиться как художница, какие проекты делать?
— В идеале я хотела бы жить между Ташкентом и Берлином, делать проекты там и здесь, иметь мастерскую и там, и здесь. Я хочу иметь возможность обеспечивать себя своим искусством, чтобы за мои работы платили и я могла благодаря этому существовать. Но я не хочу никогда идти на какие-то компромиссы, делать что-то заказное. Хотя мне нравятся импульсы извне. Когда мне предлагают какую-то тему, я всегда могу найти на неё свой ответ.
Обложка: Ляля Буланова
