Я собираю его из пустот, из ветхих тканей и покрытых пылью слов.
Я вью гнездо из грусти и любви. Из страха, из отсутствия, тоски.
Играю в прятки, замереть и не дышать. Чтобы его покинуть, чтобы его создать.
Я вышиваю птиц и лунный сад. Поверх чужих воспоминаний и моих оград.
Дом угасает и теряется во снах. Я сохраняю след его в своих руках.
Лан Фенхель, участница лаборатории «Починки»
В своей художественной практике Мария Мотылёва работает на пересечении текстиля, перформанса и партисипаторного искусства. Она создаёт проекты в разных странах, сотрудничает с локальными сообществами и часто обращается к тому, что возникает между людьми: совместному жесту, обмену историями, заботе, памяти и ощущению дома. Вышивка и текстиль стали для Мотылёвой не только художественными материалами, но и способом разговаривать о времени — через повторение, прикосновение, повреждение и починку.
В 2026 году Маша стала кураторкой онлайн-лаборатории «Починки: семейная память через текстильные практики» – второй мастерской проекта art4sisterhood, организованного инициативой art&solidarity совместно с калининградским сообществом feminitive. Приглашенными лекторками также стали писательница Марина Кочан и фотографка Диана Смыкова. Участницам лаборатории предложили работать с фотографиями, архивами и личными историями — и найти собственный способ, как перевести их в материальную форму.
Френдли-журнал встретился с Машей, чтобы поговорить о памяти, женском рукоделии и семейных историях, которые не всегда нужно восстанавливать целиком — достаточно бережно сохранять то, что от них осталось.
«Вышивка может документировать время, жест, прикосновение»
Начну с простого: как ты себя представляешь?
В последнее время я говорю, что я художница, фасилитаторка и кочевница. Наверное, это три идентичности, которые сейчас формируют то, что я делаю.
А откуда ты?
Это ещё более сложный вопрос. Я родилась в Москве, выросла между Адыгеей и Москвой. А в ранние двадцать начала много ездить и провела последние лет пятнадцать в Европе. Последние годы живу между местами.
Как ты пришла в искусство?
Еще один болезненный вопрос (смеётся), Я не так уж давно начала заниматься искусством. Примерно десять лет назад поступила в арт-школу в Португалии. До этого я организовывала джазовые концерты, работала на кинофестивалях, даже работала в образовательном туризме. Я поступила в школу искусства в Лиссабоне на иллюстрацию, потом какое-то время занималась графикой. А в 2019 году, чуть-чуть до ковида, вернулась в Майкоп, в Адыгею, домой.
Там я, можно сказать, застряла на период первой ковидной волны. Это дом бабушки и дедушки, такой семейный дом, сейчас там живет моя мама. В тот период не так часто там бывала, и вдруг оказалась там на много месяцев. Было какое-то полное выпадение из реальности и потеря понимания, что делать дальше, а потом случилось освободительное открытие, что мир от меня ничего не ждёт. И я просто сидела на террасе, смотрела в окно и в какой-то день я взяла ткань из стопки забытых и ненужных вещей и начала вышивать всё, что видела: «документировать» дом, сад, какие-то детали, виды.
Я помню сильное, жужжащее чувство: мне так хотелось запечатлеть этот дом, этот сад, и больше — свои чувства, связанные с ними, наши отношения с этим местом. В этих отношениях и живут воспоминания, но я совершенно не понимала, как это сделать! Казалось невозможным все это законспектировать, ухватиться за каждый сантиметр.
Вышивка появилась почти как жест невозможности. Это очень медленный процесс, но вот именно эта медленность мне каким-то образом помогла.
Ты говоришь, что фотография не могла дать тебе того ощущения полноты, которое ты искала, хотя, казалось бы, вышивка — ещё более медленный и трудоёмкий способ фиксировать увиденное. В чём тогда для тебя принципиальная разница между фотографией и вышивкой? Что происходит с изображением и самим воспоминанием, когда ты не просто его снимаешь, а часами переносишь на ткань — стежок за стежком?
Я много об этом думала. Ещё недавно у меня был проект вместе с художницей и фотографкой Дианой Смыковой, и мы много говорили о фотографии и текстиле, о том, как по-разному они работают со временем. Кажется, фотография выхватывает какой-то фрагмент, и по нему мы достраиваем все, что было за пределами кадра. Но мы точно не знаем. В этом есть красота фотографии — выхваченные моменты времени: вспышки света в темноте.
Вышивка не способна отразить момент, но, мне кажется, она может документировать время, жест, прикосновение. Это очень разные способы проживать время и работать с ним, работать с памятью и архивом. За счёт медленности вышивки время становится частью процесса, частью медиума, оно тоже как будто становится частью работы.
Иголкой и ниткой можно преодолевать разрыв.
А что вообще делает воспоминание достойным того, чтобы его сохранить?
Мне кажется, это очень личный процесс, очень личное решение. Есть как будто какой-то диктат памяти: нужно обязательно всё записать, всё упомнить и ничего не потерять, за все успеть узватиться. Но все упомнить невозможно: это не склад, и если честно, я с большой нежностью отношусь к забвению и его неминуемости.
Для меня память — это не знание, это отношения.
И вот через это я хочу с памятью работать. Хвататься за маленькие ниточки, которые в меня вплетены, идти за ними, вплетать свои воспоминания, выращивать из них свой сад памяти — скорее так, чем какой-то поиск знания.
Можешь привести пример: когда ты начинаешь с какого-то маленького фрагмента и он потом развивается в работу?
Тут мне важно разграничить мой собственный процесс и то, как я работаю с другими людьми в фасилитации или преподавании. Я очень уважаю процесс каждо_й, и он может быть совершенно отличным от моего. Если участнице близко, например, подробное, последовательное изучение, исследование, сбор данных – очень хорошо, хоть это и мой метод. Это вообще для меня очень важно и в исполнении работы: кто-то, как я хаотично кладет стежки и отталкивается от процесса, кому-то важно заранее иметь план, скетч и аккуратно ему следовать – любой способ хорош, главное, найти тот, что подходит тебе и помогает именно тебе рассказать свою историю.
А в моей собственной истории очень много белых пятен, как часто бывает с людьми с постсоветского пространства, но и не только, конечно. Какое-то время эти белые пятна меня очень смущали и волновали, мне хотелось восполнить их знанием. А потом меня это перестало как-то манить. Мне гораздо интереснее ухаживать за теми воспоминаниями, которые у меня уже есть, постоянно их как-то лелеять и воссоздавать, дополнять, растить.
«Если бы мужчины собирались раз в неделю вышивать — что мир от этого стал бы лучше»
Расскажи про «Починки», лабораторию, которую ты делала. Какая у неё была задача?
Я прежде всего думаю о лаборатории как о пространстве для воспоминаний и отдыха. Мне хотелось, чтобы работать можно было не из давления, а из ощущения связей, теплоты этих связей. Необязательно из радости воспоминаний — воспоминания могут быть грустными, тяжёлыми. Но всё равно не из давления: «Я ничего не знаю, мне нужно всё вспомнить, мне нужно что-то создать». Мне хотелось вместе с участницами создать пространство, где можно работать с воспоминаниями в другом режиме. И здесь текстиль, вышивка позволяют как будто отпустить этот момент фиксации.
Вышивка не столько фиксирует изображение, сколько фиксирует само время, протяжение времени. Я помню, как вышивала облака за окном нашего дома. За время, пока я их вышивала, утро сменилось вечером, эти облака ещё несколько раз поменяли положение. А у меня получилось буквально несколько сантиметров. Но я почувствовала, что момент во времени как будто оказался зашит в этой ткани.
Как была устроена лаборатория?
«Починки» — это онлайн-лаборатория, основной ведущей была я, также мы пригласили провести несколько лекций и встреч писательницу Марину Кочан и фотографку Диану Смыкову.
Каждая из лекторок привнесла в лабораторию собственный подход.
Марина Кочан работает с письмом и исследовательскими практиками, уделяя большое внимание структуре, развитию проектов и тому, как личный материал можно организовать и осмыслить. Её подход во многом отличается от моего, и именно это разнообразие методов и инструментов мне показалось особенно ценным для лаборатории: у участниц появился гораздо более широкий выбор способов работы с собственными историями и памятью.
Диана Смыкова занимается фотографией и много работает с человеческими историями. Она путешествует, встречается с людьми, живёт у них, собирает их истории и исследует личные архивы. Ее опыт, как мне кажется, помог участницам увидеть разные способы работы с памятью — через разговор, свидетельство, соприсутствие, фотографию и архивные материалы.
Мы говорили о том, как через текстиль можно запечатлевать время и воспоминания, и о том, как с памятью и текстильными практиками работают другие художницы. Я давала довольно много референсов из разных культурных и географических контекстов, в центре лекций всегда женское и коллективное искусство, и искусство созданное не в центрах или вопреки им.
Несколько ридинг-встреч: мы много читали и обсуждали «Память о памяти» Марии Степановой, фрагменты из «Корней: о сплетениях жизни и семейных тайнах» Кио Маклир, и особенным моментом стало чтение книги «Хорея» Марины Качан вместе с ней.
Самой важной частью лаборатории были, конечно, практикумы, на которых мы обсуждали проекты участниц, их процессы, сложности, легкости, сомнения, давали друг другу фидбэк и задавали вопросы.
Ну и были практические встречи, где мы изучали текстильные техники.
Участниц было довольно много — мы отобрали около пятидесяти человек. Для меня это был первый такой опыт, и, конечно, это было непросто. Участницы были из разных регионов, с очень разными историями и опытом. Большим вызовом для меня было организовать практическую часть так, чтобы при таком количестве людей каждая могла включиться в процесс, настроиться на работу и почувствовать себя услышанной.
У меня много самокритики и сомнений в том, насколько это мне удалось, но потом я вспоминаю, что нужно быть последовательной и говорить себе то же, что говорю участницам, радоваться процессу и верить ему!
Были ли работы участниц, которые тебя особенно впечатлили?
Да, конечно! Но меня очень захватывали не только проекты и работы участниц, но и сам процесс: их порывы, открытия, сомнения, размышления, понимания, непонимания, найденности и потерянности – я очень люблю это все.
Несколько участниц создали проекты, с которыми будут участвовать в онлайн-выставке — я очень всех призываю её посмотреть.
Не все представили законченные проекты, кто-то ещё находится в процессе, кому-то оказалось достаточно самой практики, а кому-то понадобится еще время — год или два или десять, — чтобы этот опыт однажды встроился в какую-то работу, исследование или другое художественное проявление. Для меня всё это одинаково ценно и я этому очень радуюсь.
Лиза Мур сделала красивейшие работы про свое детство в Казани, и мне очень понравилось, как она описала процесс и изменения, которые происходили в процессе работы:
«Я думала, что это будет история про мою бабушку, дедушку, которого я не знала, прабабушку, которую звали по-одному, а потом стали звать по-другому, но история оказалась про меня. Про моменты, которые были счастливыми, про то, что каждый год было на своём месте».
Соня Кислякова сшила мягкий замок из воспоминаний о детстве — мне кажется, это работа о детстве как пространстве, где хранится память.
Маргарита Хатмуллина посвятила свою работу исчезающим домам и садам недалеко от места, где она живет. Она создала очень нежные работы: фотографии, растения и фразы местных жителей сохраняют память об этом исчезающем месте.
«В начале лета я расспрашивала жителей, слышали ли они соловья, прилетел ли соловей».
Аня Мчедлишвили сделала потрясающую работу, в которой рассказала историю своей бабушки. После смерти родителей в ссылке она смогла сбежать и позже одна уехала из Поволжья в Узбекистан — с двумя караваями хлеба на две недели пути. Аня вышила в натуральную величину кусочки хлеба, которые бабушка могла позволить себе съедать каждый день, и так сохранила и поставила памятник этой сильной девочке —своей бабушке.
Это лишь несколько примеров!
Все участницы лаборатории были женщинами?
Да.
Почему для тебя это важно?
Во-первых, целевая аудитория этих лабораторий – прежде всего женщины, и это связано с направленной поддержкой активисток. Мне это подходит ещё и потому, что я примерно в 98% случаев работаю с женщинами.
Текстиль и вышивка – не просто случайно «женская» практика. Это практика, которая исторически была доступна женщинам практически во всех географиях, с которыми я сталкивалась. Это действительно был язык, через который женщины могли проявлять свой голос. Медиа, через которые женщины могли рассказывать про себя, исторически не очень много. Пока мужчины могли писать картины, ваять скульптуры, публиковать книги и так далее, женщина могла вышить что-нибудь на полотенце. Но через эту вышивку на полотенце на самом деле очень многое было сказано.
Это не значит, что я считаю текстиль медиумом, который принадлежит исключительно женщинам. Наоборот, мне кажется, было бы очень полезно, если бы мужчины собирались раз в неделю вышивать — есть вероятность, что мир от этого стал бы лучше.
Еще хочется говорить о текстиле за пределами гендерной бинарности и представления о нём как о «женском рукоделии». Я понимаю, что сама пока знаю об этом поле недостаточно и мне очень хотелось бы узнать больше.
Но одновременно с этим, я люблю и даю место «женскому рукоделию». Мне бесконечно интересны женщины, я не устану повторять, как я обожаю их (нас). Поэтому здесь совпали мои интересы и формат лаборатории.
«Если бы от меня что-то осталось, я бы хотела, чтобы от меня остался какой-то маленький безымянный осколочек»
Давай вернёмся к названию — «Починки». Ты чинишь что-то, что сломано? Или как вообще родилось это слово?
«Починки» — вообще любимое моё слово. Мне нравится «чинить». Мне кажется, что исторически в текстильном и вышивальном деле это была основная функция: женщины чинили порванное, зашивали дырочки. И это огромный пласт смысла в текстильном деле.
Мой первый проект с текстилем назывался «Чинить». Я поехала в арт-резиденцию в Берне и сидела потом в их галерее. Люди могли приносить мне одежду — порванную, с пятнами, с какими-то повреждениями. Я её чинила вышивкой, а они рассказывали мне собственную историю. Изначально идея была всё-таки в самих объектах. Но в итоге я поняла, что сам процесс был гораздо интереснее и важнее: процесс рассказывания истории и чинения, залатывания этих дыр и лакун. Мне близка видимая починка, мне нравится идея не делать вид, будто дыры никогда не существовало, а эту дыру или пятно ставить в рамочку, украшать ее.
Сам жест нитки в игле, сшивающей, соединяющей порванное, очень мне люб, кажется мне очень ёмким и простым — это сшивание в ответ на разрывание — во временном, географическом, политическом поле. Я сама себя часто представляю такой иголочкой, скользящей сквозь ткань земли или времени — и за мной чемодан с историями, как ниточка.
Кроме того починка очевидно необходима сегодня миру, и я очень верю в то, что пока кто-то рушит мир, в таких маленьких кружках происходит его чинение.
Были ли в лаборатории истории, которые хотелось не столько «чинить», сколько, наоборот, сохранить и чествовать?
Конечно. Мне кажется, все истории включают в себя разное, в том числе и моменты радости, заботы, любования, любви. И хочется их тоже вытаскивать, чествовать, держаться за них и говорить о них. Не обязательно постоянно окунаться в травматичный опыт. Мне кажется, оба подхода нормальны. К этому тоже можно прислушиваться: что именно тебе сейчас хочется сохранить. Надеюсь, что в лаборатории было место и тому и другому.
Ты очень много работаешь с людьми, в том числе с мигрантками и беженками, и вообще для тебя важна практика совместности, активизм, это коллективное выживание. Как этот опыт влияет на твою собственную художественную практику? И как ты отделяешь работу с чужими историями от присвоения чужого опыта?
У меня, наверное, нет какого-то окончательного ответа. Я всё время спрашиваю себя: кто я в этой ситуации? Я терапевтка? Социальная работница? Фасилитаторка? Учительница? Или я художница? В разные моменты я как будто оказываюсь больше в одной роли, потом в другой. Но все же – художница.
И есть ещё одно поле, в котором я всё время балансирую: как я взаимодействую с историями других людей и действительно ли я их не присваиваю, не экзотизирую. Это для меня очень важный этический вопрос. Мне приходится постоянно проверять себя и свою роль. Так что да, это тяжело. В целом, это тяжело.
Но я очень люблю людей и в работе часто испытываю такое… процитирую свою коллегу: high on human beings — как бы такое состояние опьянения от людей, влюблённость и восторг.
А твои художественные работы включают опыт других людей или ты всё-таки концентрируешься на собственной памяти, на своём опыте?
Я, наверное, не разделяю свою практику и эту работу с людьми. Я как художница своим действием создаю пространство. Это акт творчества, в котором мы рассказываем свои истории. Да, для этого мне могут понадобиться навыки помогающей специалистки, активистки, педагогини или какие-то ещё. Но для меня это всё равно творческий акт. Я рассматриваю работу с людьми, эту фасилитацию, как часть своей художественной практики.
При этом я создаю свои работы, объекты, вышивки. рисунки и тут последнее время я довольно мало работаю именно со своей историей, со своей семейной памятью. Потому что я очень сильно погружена в истории других людей. У меня произошёл какой-то сдвиг, и мне стало сложнее сосредоточиться на собственной истории. В своих работах хочется погружаться в другое — пока мне сложно это облечь в слова, я пока только нащупываю определения. Что-то магическое, какие-то цветы и сказки.
Если представить, что тебе нужно оставить после себя что-то не как произведение искусства, а как память о себе, что бы это было? Есть ли какой-то предмет или объект, который ты хотела бы передать дальше?
Я помню, что ещё до всех моих занятий искусством я всегда немного рисовала. И лет пятнадцать назад была в Эрмитаже. Я зашла в какой-то зал, там был один осколочек какой-то древней пиалы. Он был такой красивый. Конечно, там не было никакого автора, никакого имени. И я подумала: боже, это идеальное искусство! Если бы от меня что-то осталось, я бы хотела, чтобы от меня остался какой-то маленький безымянный осколочек.
Я как-то не мыслю свою память в специальных объектах. Я их делаю не для этого. Если они завтра сгорят, ничего страшного. Я делаю их для того, чтобы в моменте происходила эта радость. Конечно, я радуюсь, когда их где-то показываю, когда происходит взаимодействие с людьми. Но я не вкладываю в них какую-то перспективу долгой памяти. Мне сложно представить объект, который будет специально нести память обо мне.
Может быть, тогда память о тебе останется не в произведении, а в вещах, которые продолжают жить после тебя?
Да. Я как раз думала о вещах, которые остались у меня от бабушек, дедушки. О тех же розах, о виноградном и инжирном дереве, пионах. Мне бы хотелось продолжить расти этот сад. Просто быть и продолжать. Может быть, я бы что-нибудь посадила, чтобы оно росло. Мне вообще очень нравится идея сада, деревьев. Пусть растет трава и цветы после меня.
А так, я бы хотела, наверное, создавать какие-то вещи для дома — занавески, подушки, скатерти, — которые просто продолжают служить. Чтобы это было не произведение искусства, которое висит на стене, а что-то утилитарное, часть быта, часть жизни, участники ежедневной суеты и ежедневных жестов.
То есть тебе ближе не объект, который хранит память о художнице, а вещь, которая продолжает жить в чьей-то повседневности?
Да, наверное. Мне это ближе. У меня, например, от дедушки остался маленький колокольчик, который он сам сделал, иногда я в него звоню. Я думаю о таких вещах.
Хотя, конечно, вопрос «что останется после меня» для меня пока сложный. У меня нет детей, поэтому возникает ещё один вопрос: а кому это останется?
Человечеству.
Конечно. Как минимум человечеству. (смеётся)
Подругам.
Ты планируешь продолжать лаборатории? Если после этого интервью кто-то захочет к тебе прийти и вместе с тобой пошить, где тебя искать?
Да, я часто провожу онлайн мастерские. Сейчас я работаю с художницей и моей подругой, соратницей Лизой Мур. Мы недавно провели лабораторию «Свой голос» – она прошла очень хорошо, и мы этому очень радуемся и готовим следующую. Пока все лаборатории онлайн. Но сейчас мы готовим выезд в Португалию, на биеннале текстильного искусства в Гимарайнше. Посмотрим, как всё пройдёт, было бы здорово делать больше текстильных выездов и офлайн встреч.
Я всегда очень радуюсь возможности работать с людьми вживую. Но онлайн я тоже очень люблю. И очень благодарна компьютерной магии. При всех моих вопросах к социальным сетям, интернету и всему этому я всё равно радуюсь, что у нас есть такая волшебная возможность совместности.
Так что да, мы будем делать лаборатории. Следующая начнется 1 ноября — это будет вторая лаборатория «Свой голос». А ближе к январю-февралю, после Нового года, мы как раз хотим сделать лабораторию про память. Так что обязательно приходите вышивать.
Обложка: Элиза Олькиницкая
