В первый раз меня опубликовали, когда мне было восемь. Я написала сказку «Розочка-мимозочка» про добрую принцессу, которая попадает в другое королевство и замораживает принцессу злую. Как показал сравнительный анализ во взрослом возрасте, я написала сказку по мотивам мультфильма «Барби и Щелкунчик».
Кроме мультиков про Барби я запомнила свои яркие сны. Однажды мне приснилось, что я выхожу из зрительного зала, где показывали мультик про желтую лошадь: и я сама его написала и срежиссировала.
Надеюсь скоро воплотить этот сон хотя бы фрагментами – я уже нашла режиссёрку, которая готова делать из «Розочки-мимозочки» детское кабаре.
Восточный факультет: первые шаги
Когда мне исполнилось восемнадцать, я переехала в Петербург из Саратова и поступила на Восточный факультет. Я пришла на Востфак СПбГУ, потому что меня интересовала восточная культура и философия. С пятнадцати лет я увлекалась дзен-буддизмом, медитацией, дзенской музыкой. Главная книжка, которая мне нравилась на первом курсе, — двухтомник по древнекитайской философии.
Я поступила на филологическую кафедру и поначалу исследовала один из классических средневековых китайских романов, «Неофициальную историю конфуцианцев» У Цзин-цзы. Потом перешла к исследованиям поэзии и буддизма. Изучала творчество Ван Вэя, буддийского поэта эпохи Тан, переводила стихи современных китайских поэтов. Мне даже удалось издать свои переводы в русско-китайском сборнике и познакомиться с некоторыми китайскими поэтами лично.
Мне казалось, я довольно посредственный переводчик, хотя во время учёбы я стала лауреаткой профильного международного конкурса сразу в двух номинациях. Но я не чувствовала никакого удовлетворения.
Позитивные чувства я испытывала только благодаря своей способности выполнять поэтический перевод — то есть не только переводить, но сразу «сочинять» новые стихи. Меня по-прежнему тянуло к художественному творчеству, детская мечта стать писателем и увидеть собственный «мультик» никуда не делась.
Тревоги, страхи и расставания
После факультета я устроилась гастрольным менеджером в Театр юного зрителя. Мне уже было понятно, что меня больше интересует театр, чем китайский язык. Моя работа в театре напоминала мне мыльный пузырь: я не понимала, как мне совершенствоваться, каждый день сопровождался сильными приступами тревоги.
Я общалась в основном с иностранными партнерами, делегациями из Китая и других стран. Часто они удивлялись, что я говорю на иностранных языках: им казалось, что я скорее кто-то из художественно-постановочной части, актриса. До этого во время работы переводчиком в РГИСИ (я переводила пары китайских студентов-актёров), один преподаватель тоже сказал, что я ошиблась вузом. Конечно, это мне льстило, но одновременно вызывало разочарование и даже раздражение.
Я не знала, что делать дальше. На родной кафедре я получила своеобразное воспитание, после которого мне не хотелось получать какое-либо ещё высшее образование. Я стремилась уже хоть что-нибудь написать, создать. Но мне было слишком больно и страшно — до меня сложно доходила идея, что искусству можно как-либо учиться, я не представляла, как это всё работает, и не знала, у кого спрашивать. А моя социализация в театре ограничивалась курилкой, где я никогда не видела ни одного драматурга.
В ТЮЗе приходилось совмещать много обязанностей, от художественного перевода пьес до логистики спектаклей, которых я никогда не видела. И всё это время я испытывала глубокое чувство неуверенности в себе, ужасно боялась ошибок — и постоянно их допускала.
Начальство было недовольно, напряжение росло. Как-то раз я получила сообщение от руководства в вотсапе: «Ты охренела». Я поняла, что пора сворачиваться и ушла вникуда — потому что больше не могла себя убеждать, что всё нормально. В день увольнения я сказала одной из актрис, что обязательно напишу пьесу, в которой она сыграет. Тогда я вообще не верила в эту идею.
К 2020 году мне пришлось расстаться с востоковедением. Мне было 25, я впервые зашла в психотерапию и стала активно вести блог, где рассказала одну из неприятных историй времён своего студенчества. После этого я столкнулась с преследованиями, с оскорбительными комментариями от одногруппников и преподавателей. Этих людей я считала своей второй семьёй, хоть и не любимой. Но в тот момент я увидела, что меня на факультете скорее терпели.
Ещё я осознала, что вряд ли когда-либо смогу себя реализовать как исследовательница. У меня были этические разногласия с научным руководителем, кафедрой, даже с университетом целиком. Из всей работы, связанной с востоковедением, у меня осталось только преподавание языка.
После увольнения из театра я очень быстро пришла к пониманию, что смогу найти смысл только в занятии искусством. Мне в любом случае придётся обрести здесь свою тропинку.
Нетворк, который помогал двигаться вперёд
Меня очень поддержало общение в соцсетях: именно там я находила людей, которые занимаются театром и кино, и коллабилась с ними. Через соцсети я узнавала про грантовые конкурсы, oпeн-коллы, подписывалась на аккаунты разных авторов, читала их контент и практические советы. Через соцсети, особенно YouTube, я находила необычные видеоэссе, редкие подборки фильмов, восполняла культурные пробелы (я ещё как-то ориентировалась в восточной культуре, но была полностью изолирована от европейской, пока училась).
Мой личный цифровой след выделял меня на фоне остальных людей так, что со мной заранее хотелось коллабить и читать мои тексты, хотя опубликованных работ ещё не было. Кроме «Розочки-мимозочки», конечно. Но о ней никто не знал!
Я стала писать рассказы на английском языке и публиковать их на сервисе Reedsy. На пятом рассказе я осознала всю свою писательскую беспомощность и обратилась к литературному редактору. Я продолжила с ней работу над рассказами уже на русском.
Через месяц занятий наметился мой писательский паттерн: с одной стороны, я испытываю сильную фрустрацию из-за того, что не понимаю, что делаю (раньше я не перенимала чье-то литературное мастерство), а с другой — что меня тянет к кинематографическому тексту. Я решила эти две проблемы тем, что купила первый попавшийся онлайн-курс по сценарному мастерству и начала учиться.
У курса не было дедлайна и обучение заняло у меня около пяти лет, хотя должно было занять три года. На ранних этапах учёбы преподаватели критически указывали на провокационность и чрезмерную вычурность моих работ, и я верила им. Они говорили, что мои сценарии слишком угловатые и перенасыщенные. Чем больше они указывали на непонятность моих работ, тем более непонятными я их делала. Думаю, это было бунтарство после долгих лет университетской муштры. С другой стороны, я привыкла думать, а не делать, и у меня было слишком много вопросов, на которые могла ответить только практика.
Я почувствовала себя сценаристкой только когда написала сценарий первого фильма. Это был учебный проект «Как хочешь». Я вошла в авторскую группу, там нас было две сценаристки, режиссёрка, продюсерка и оператор. Я впервые ощутила удивительную заземленность от осознания, что мой текст будет экранизирован.
Но результат мне не понравился. Думаю, это было связано не с качествами самого фильма, а с моей проснувшейся личной режиссёрской амбицией.
Я не режиссёр
Я понимала, что нужно было сделать по-другому. Мне хотелось исправить материал. Я слышала в сценарии другую интонацию, которая требовала другого визуального воплощения. Этот опыт побудил меня снять и отправить свою собственную короткометражную работу на грантовый конкурс в одну из московских киношкол.
Я сняла короткий метр «Олина пятница» за четыре дня — одна, на айпад, с девушкой Олей из Саратова в главной и единственной роли, которая согласилась на камеру поговорить о смерти, горе и надежде. Я прыгала до потолка, когда прошла в шорт-лист. Но мне отказали в гранте на собеседовании.
Это был каноничный день в моей творческой биографии. Я зашла в кабинет к двум мужчинам-режиссёрам, которые снимали меня на две здоровенные камеры. Пока я снимала пальто, меня спросили: «девушка, кто ваш отец?», потом меня спросили: «вы умеете доминировать?», и в конце собеседования заключили: «вы не похожи на режиссёра».
Ну, конечно.
Меня глубоко ранила эта встреча. Я не стала отправлять фильм на фестивали, потому что часть меня верила, что я не режиссер. Я до сих пор ни разу публично не показывала этот фильм. И всё-таки это тоже был опыт перехода, потому что постепенно я свыклась с мыслью, что я могу режиссировать, сознательно направлять то, что происходит в кадре. И это тоже никто у меня не отнимет!
«Безмолвие в кино»
Мне посчастливилось учиться режиссуре кино при совсем других обстоятельствах, в онлайн-лаборатории проекта «art4sisterhood». Как видно из названия, там учились только персоны с женской гендерной социализацией, и пока я не закончила обучение, мне было недоступно понимание, насколько важно изучать и создавать кино именно внутри женского коммьюнити.
Тема лаборатории крутилась вокруг травмы и молчания, называлась «Безмолвие в кино» — а занятия вела Валерия Алюскина, режиссёрка с совершенно волшебными работами и практикующий психолог. Это был рай, в котором я снова (спустя пять лет) почувствовала готовность создать фильм.
Я пишу «создать», а не «снять», потому что моя работа не похожа на традиционный продакшен. Я работаю над фильмом одна и ничего не снимаю: я работаю с оцифрованным видео-архивом своей семьи, и всё, что делает этот архив фильмом – способ, которым я монтирую, моё поэтическое мышление.
Я беру суровый, законченный кусок реальности и нарезаю его так, чтобы он отражал мои чувства по поводу этой реальности. Я не добавляю туда музыку, голос или текст. Можно назвать мой фильм экспериментальным, потому что у этого эксперимента есть гипотеза: архив содержит сам в себе уже все необходимые средства выразительности, и я могу просто собрать эти кусочки в некий витраж так, чтобы он был заметен не только мне, но и зрителю. Моя режиссёрская задача здесь только в том, чтобы общая картина была достаточно яркой и различимой для зрителя, не погружённого в контекст. То есть в моём случае поэзия превращается из предмета исследования в художественный метод.
В этой работе я бы не выжила без навыка инсценирования и драматургии, который мне также удалось нажить со времён увольнения из театра. Хотя я как режиссёр и я как драматург сильно отличаемся (как режиссёр я деточка в саду, а как драматург я архитектор, строящий подземные парковки), поэтический подход к монтажу мне давался бы сильно тяжелее, если бы я не знала, как работать с месседжем, подчищать арки персонажей и писать диалоги. В итоге мне удалось увидеть свои инсценировки на сцене — и я была просто заворожена; будто бы сбываются мои сны.
Но пока не будет детского кабаре с элементами анимации про «Розочку-мимозочку», я не успокоюсь.
Сейчас единственная стабильность в моей жизни – это искусство. Что бы ни случилось, творческая практика меня поддерживает и выводит из любого кризиса. Мне удалось преодолеть рассоединение с творческим «я», и теперь, опираясь на опыт, расскажу немного о полезном.
Как выйти из творческого блока
Наконец, несколько выводов о том, то может помочь выйти из тупика — по результатам моих полевых исследований.
- — Ведение дневника. Я пишу «утренние страницы» (см. Джулия Кэмерон, «Путь художника») около трёх лет и до этого со школьного возраста вела дневник. Для меня очень важно иметь такое сакральное пространство, где можно полностью выразить самые безумные и самые скучные идеи и при этом остаться безнаказанной. Дневник меня учит принятию, спонтанности и, наверно, вниманию к себе.
- — Регулярная практика. Если я пишу, я писатель, если я режиссирую, я режиссёр. И так далее. Каждый день мне необходимо хотя бы понемногу продвигаться в одном или нескольких своих проектах. Неважно, насколько «мало» или «плохо», главное — стараться действовать в полную силу. Да, я знаю, что для некоторых людей это означает выгорание, для меня это тоже раньше было справедливо. Но со временем я научилась отказываться от самонасилия и переработок — и стала намного продуктивнее как автор. Это парадокс, который сложно понять вне практики: количество подходов к проекту переходит в качество, при этом качество присутствия в проекте во много раз важнее времени, затраченного на него.
- — Общение. Как творцы, мы все повязаны друг с другом. Не только современники и соотечественники. Мне было сложно понять, что никаких конкурентов не существует, но это так. Когда я говорю с другими авторами, мне почти всегда кажется, что мы все – примерно один человек, ну или хотя бы родственники. Это очень успокаивает. Поэтому я призываю постоянно видеться, переписываться и работать вместе.
- — Соцсети. Когда нет босса, который контролировал бы рабочее время, бывает сложно вообще начать работу. В какой-то момент я стала каждый раз записывать на видео, когда начинала и заканчивала писать проект. Я выкладывала эти видео в Reels, получала отклики, и это помогало мне не бросать.
- — Планирование. Да, придётся стать немного продюсером и взять ответственность за свои проекты, это того стоит. Обычно я начинаю с визуализации, затем расписываю по датам необходимые действия и потом отчитываюсь перед собой или друзьями по творчеству.
- — Конкурсы и продвижение. Часто опен-колл – это единственный дедлайн, на который можно опереться в творческом проекте, и мне он помогает хоть как-то распределять своё время. Многие сценаристы и драматурги предлагают свои тексты напрямую незнакомым режиссерам в соцсетях. В моём случае это срабатывало несколько раз.
- — Этичное сотрудничество. Даже когда в проекте нет денег, я всё равно стараюсь относиться к нему как к своей работе, потому что мы все повязаны (см. пункт 3). Сарафанное радио и личное общение – для меня главный источник продвижения, поэтому то, насколько дисциплинированно я работаю и насколько хорошие отношения у меня с коллегами, влияет на следующие проекты. Сюда входит выполнение обещаний, полная вовлечённость и ставить интересы проекта выше своих личных.
- — Передача знаний. Как только я что-нибудь осваиваю, я стараюсь сразу этим делиться, потому что иначе рискую забыть, что я вообще это знаю. Я стараюсь вести таких учеников, которые мне полностью созвучны — и это позволяет через их рост расти самой.
Обложка: Элиза Олькиницкая
