Когда-то давно, когда я ещё не научилась уверенно говорить «я художник» (и при необходимости добавлять – современный, это который рисовать не умеет), я тоже не понимала, почему современное искусство такое некрасивое.
Все детство мама водила нас в музеи. А еще в художественную школу, на пленэры; показывала книги и репродукции. Я научилась с интересом рассматривать картины, считать Пушкинский музей и Эрмитаж родными местами, чувствовать, что Рембрандт и Джотто крутые. Но, как и у большинства тех, кто вырос на постсоветском пространстве, мое художественное образование заканчивалось примерно на импрессионистах. Дальше лежало загадочное и неизведанное поле — условно говоря, современного искусства.
Однажды я захотела провести эксперимент: пойти в музей современного искусства и посмотреть там всё свежим наивным взглядом, без предубеждения. Так, будто оно может оказаться интересным — но ничего не ждать заранее. Найду ли я что-нибудь, что меня зацепит?
С такой установкой я в первый раз пришла в центр Помпиду. Я ходила там несколько часов, и нашла две работы, которые меня действительно тронули. Одна из них была инсталляцией: видеопроектор прокручивается, щелкает, но вся пленка уже проигралась и лежит под ним, свернувшись хаотическими кольцами. Квадрат на экране ярко освещен и пуст, только в углу тень от волоса, застрявшего в объективе. В экспликации было написано, что на пленке – короткометражка про Самсона и Далилу. Эта инсталляция пронзила моё воспитанное на классических историях сердце. Оказывается, историю можно рассказать вот так — тенью от вдруг проступившего в реальность волоса, коричневыми локонами упавшей на пол пленки.
Вторым произведением стал синий цвет. Конечно, это был Ив Кляйн. Не то скульптура, не то картина, это было тогда совершенно не важно — сам цвет взорвался и вошел мне под кожу, чистый восторг. Я тогда еще не знала, что это особенный, запатентованный цвет, но оказалось, что и современное искусство может воздействовать на меня не на интеллектуальном или концептуальном, а чисто эмоциональном уровне.
С тех пор прошло много лет. Я многое увидела и узнала, познакомилась с художниками и сама стала одним из них. Произведения на выставках стали меня цеплять гораздо чаще. И чем дальше, тем больше мне нравится метафора разговора.
Смотрите: все искусство – это разговор. Художников друг с другом, с критиками и с аудиторией, а также с обществом, временем, жизнью. Каждое произведение – реплика в этом разговоре. Медиумы, жанры – всё это разные языки. И это значит, что больше всего удовольствия можно получить от искусства, если стать частью этого разговора — или хотя бы понимать, о чем говорят.
Со временем меняются темы, собеседники — и сам язык. Если раньше во главе угла стояла определенная визуальность, сегодня художник может использовать разные медиумы, не зацикливаясь только на живописной или скульптурной форме. Меняется состав «говорящих» — авторитет больших институций все чаще ставится под сомнение, зато зрителей теперь нередко приглашают стать полноценными участниками художественного процесса. Меняются и темы — ведь меняется мир. И сегодня важным оказывается не всегда то же, что сто или пятьсот лет назад.
Конечно, часто кажется, что разговор этот ведут какие-то умники, которые давно выдумали свой язык, встали тесным кружком и никого к себе не пускают. Некоторые основания для таких подозрений есть. Но всё, что замыкается в себе, уже умерло, даже если ещё не знает об этом. А самое живое, ищущее, распахнутое будущему всегда открыто новому.
В этот разговор можно внезапно ворваться или тихонько подойти и встать рядом. Сейчас расскажу, как. Ниже — несколько максим, которые помогают мне, и горстка контекста для начала смолл-тока.
Ищите разное
Нет никакого смысла, сходив на одну выставку, делать вывод, как вы относитесь ко всему современному искусству. Оно огромное и очень разное. Может быть, вам не близки холодные концептуалисты, но восхитит танцевальный перформанс? Или вам скучна абстракция, но работы о жизни глобального юга захватят ваше воображение?
Живопись одной из самых востребованных сегодня художниц Дженни Севиль перекликается буйством и плотностью цвета с картинами знаменитых венецианцев — но очень по-современному смотрит на женское тело.
Инсталляции из света Джеймса Таррелла или Олафура Элиассона — наоборот, завораживают минималистичностью, погружают в созерцательную медитацию.
Перформансы Тино Сегала растворены в пространствах музеев, прячутся среди посетителей, а потом вдруг оказывается, что вы – часть ситуации, соучастник происходящего.
Танец сенегало-французской танцовщицы Жермен Аконьи выворачивает корнями два континента.
Видеоработы Хито Штейерль исследуют скрытые конструкции и линии напряжения в нашем мире.
Инсталляции Марка Диона препарируют научное знание.
Что из этого вам близко?
Нет смысла генерализировать. Не нравится одно – оставляйте и ищите другое. Всматривайтесь, вслушивайтесь, находите свое. Интересные темы, отзывающиеся медиумы, близкую эстетику. Маловероятно, чтобы во всем современном искусстве именно для вас ничего созвучного и не нашлось.
Один из переломных процессов, произошедших в современном искусстве во второй половине двадцатого века — развенчание медиума. В начале века современные художники все ещё мыслили практику в первую очередь через конкретные медиумы — живопись, скульптуру, фотографию – но начиная с шестидесятых годов главенство медиума стремительно разрушается.
Зачем ограничиваться жестко заданной формой? И более того — должно ли произведение искусства быть именно объектом? Начались эксперименты: может ли произведение искусства быть инструкцией к действию? Или мимолетным процессом? Прогулкой? Воображаемой идеей? Сам музей? Отношения между людьми?
На все вопросы художники с энтузиазмом ответили «ДА» — и создали всё это и многое другое.
Конечно, это не значит, что классические медиумы исчезли — или что новые перестали появляться. Но сегодня художник в гораздо меньшей степени ограничен формой, с которой работает. Кто-то занимается разными направлениями параллельно, кто-то комбинирует несколько медиумов в одной работе. Можно всё. Если знаешь, зачем.
Станьте собеседником
Вы пришли в музей. Или галерею. Или открыли инстаграм художника. Добро пожаловать, теперь вы участник разговора! Конечно, веками выстроенные иерархии пробуют вас убедить, что у музеев и именитых критиков есть какое-то особое право рассказать и показать, что хорошо, а что плохо, что важно, а что ничтожно. Это их право мы с негодованием отметём, и разве что прислушаемся к ним, чтобы узнать контекст. Когда-нибудь, если захотим.
А пока — вот вы, вот произведение. Никто ни на кого не смотрит сверху вниз. Вы на равных. Оно здесь для того, чтобы что-то вам сказать или чем-то в вас тронуть. О чем оно говорит? Вызывает ли эмоции? Хочется ли вам с ним спорить, соглашаться или просто подольше остаться рядом? Вот и все, что важно.
Современные музеи организуют работу с посетителями таким образом, чтобы помочь этому разговору на равных. Почти везде, наравне с классическими экскурсиями, можно записаться на медиацию — так вы тоже пройдете с группой по выставке, но не просто будете слушать рассказ экскурсовода, а сможете дольше остаться у экспонатов, сверяя впечатления, беседуя с медиатором и другими посетителями. Есть и другие форматы, помогающие установить контакт с работами или художниками, воркшопы, дискуссии, встречи.
Иногда произведения современного искусства сами по себе устроены так, что аудитория становится их частью. Тут можно вспомнить и знаменитые перформансы Марины Абрамович, и работы-инструкции Йоко Оно, и тихие, только для своих, акции группы «Коллективные действия». Или, скажем, настольную игру Ольги Житлиной «Россия — страна возможностей?», с которой вы сможете прочувствовать перипетии жизни мигранта в России — и завязать уже не художественный, а вполне реальный разговор с соигроками об этом опыте.
Любите. И не любите
Ищите свое, но не бойтесь что-то и не полюбить! Идея, будто в музее непременно выставлено то, что является шедевром, а кто не понял, тот дурак, давно устарела. Вы часть разговора, помните? А значит — можно не согласиться. Или согласиться не полностью. Можно оценить мастерство техники, но возмутиться содержанием. Можно войти в резонанс с концептом, но зевать, смотря на форму.
Самые интересные разговоры и самые глубокие инсайты происходят где-то посередине между «это гениально, я согласен с вами на сто процентов!» и «это полная чушь, даже и говорить не о чем».
На заре двадцатого века итальянские футуристы устраивали в кабаре вечера-серраты, на которых всеми возможными способами эпатировали публику. Десять билетов, проданных на одно место, возмутительные выступления, овощи и фрукты, розданные аудитории, чтобы было, чем забрасывать исполнителей… Чем хуже, тем лучше! Футуристы в Москве не отставали: ходили по Кузнецкому Мосту с разрисованными лицами, чем также крайне возмутили приличных прохожих.
Эти акции, с сегодняшней точки зрения, возможно, наивные, были частью важных изменений, происходивших тогда в отношениях между искусством и обществом. Художникам больше не хватало разговора с интеллигентной обеспеченной публикой. Всё общество, все классы становились полноправными собеседниками. Футуристы мечтали взорвать заведённый порядок вещей, дать дорогу новому, воспеть энергию и прогресс. И сделать это не только в рамках музейных залов, а для всего общества!
Тут, конечно, нельзя не упомянуть, что некоторых из них эти устремления привели прямиком в ряды итальянского фашизма. Не всех, но фигура предводителя футуризма Маринетти сегодня воспринимается весьма неоднозначно.
Как бы то ни было, романтическая идея из девятнадцатого века об автономии искусства – якобы искусство может существовать в себе, быть важным и великим в вакууме — канула в прошлое.
И это значит, что у нас как зрителей уже есть огромный кусок контекста всего этого художественного разговора. Ведь мы живём сегодня и так же, как художники, пытаемся снова научиться дышать после новостей, ищем свою идентичность, пытаемся вообразить лучший мир.
Знакомьтесь с художниками
Да, в прямом смысле слова тоже. Один из важных плюсов современного искусства заключается в том, что оно современное. То есть прямо сейчас! Мы столько читали о людях, которые были друзьями и покровителями известных художников, да или просто ходили с ними в одни бары. Сегодня такое тоже возможно! Хотя желательно не брать пример с тех жителей Арля, которые вошли в историю скандалами с Ван Гогом.
Во-первых, всех-всех можно встретить на открытиях выставок. На крупные открытия в больших институциях обычно можно попасть только по приглашениям, а вот вернисажи и финисажи в галереях почти всегда открыты для всех желающих. Там часто к арт-тусовке прилагается еще и возможность выпить бокал-другой.
Во-вторых, многие художники проводят воркшопы или рассказывают о своей практике на artist talk. Послушайте, как сам автор говорит о работах — и сможете увидеть в них то, о чем раньше вы и не догадывались.
Вам хочется посмотреть на работы начинающих авторов и испытать себя на умение найти что-то интересное в «сырой породе», ещё не раскрученной критиками и кураторами? Узнайте, когда проходят вернисажи в ближайших арт-академиях. На таких мероприятиях особая атмосфера, этакий бурлящий котел, в котором густо замешаны молодость, искусство и азарт.
Наконец, всегда можно подписаться на понравившегося художника или институцию в социальных сетях.
Узнавайте больше
Я специально оставила этот пункт напоследок. Я убеждена, что вступить в отношения с любым произведением можно и не будучи опытным искусствоведом. Именно с этого нужно начинать. Но, конечно, чем больше знаешь и чем глубже контекст, тем больше уровней, на которых можно войти в резонанс с увиденной работой. Насмотренность и начитанность крадет у нас наивность взгляда, но открывает новые двери.
Вот, например, знаменитая инсталляция «Без названия» Феликса Гонзалеса-Торреса. Её часто показывают в разных местах, она даже на Уральской биеннале в Екатеринбурге побывала. Гора конфет. Каждый желающий может подойти и взять себе одну. В процессе выставки гора конфет тает, но организаторы должны восполнять её. Единственный заданный автором параметр — максимальный вес, с которого начинается эта гора конфет и который должен периодически восполняться. И который неизбежно сокращается с каждой взятой конфеткой.
Если ничего не знать про автора и историю произведения, оно кажется просто милой работой про контакт с аудиторией, возможность напрямую приобщиться к искусству, установить связь между художником и людьми в разных концах света.
Но если копнуть хоть немного поглубже, узнаешь, что у инсталляции есть подзаголовок «Портрет Росса в Лос-Анджелесе», и она посвящена любовнику художника, умершему от СПИДа. «Оптимальный» вес инсталляции — здоровый вес Росса Лейкока. Оммаж любимому через его любимые конфеты — одновременно и метафора больного тела, неизбежно истончающегося с каждым днем, и признание в любви через вечное возвращение любимых конфет партнера. На следующем слое — весь огромный контекст эпидемии СПИДа в гей-сообществе восьмидесятых, огромный культурный пласт, история многих трагедий и яркая квир-эстетика.
На любом из этих уровней можно соотнести себя с работой, но каждый новый слой добавляет ей пронзительности.
Так почему современное искусство такое некрасивое?
Потому что красота никогда не была главным качеством искусства. Искусство было и есть пронзительным, правдивым, будоражащим, позволяющим соприкоснуться с вечным, оно будило и усыпляло, воспевало и обвиняло. Иногда красота становилась одним из инструментов. Иногда нет. Чаще то, что потрясало людей или выражало что-то важное, становилось частью их мира и начинало восприниматься красивым позже.
Мне кажутся более важными другие вопросы. Трогает ли меня эта работа. Говорит ли что-то важное о реальности. Создаёт ли то, чего раньше не было в этом мире.
Обложка: Элиза Олькиницкая
