Палата на четверых, запах хлорки и таблеток. За окном — низкое серое петербургское небо. Я лежу на жёсткой койке, под одеялом вздрагивает мой живот — пятый месяц беременности. На днях официально подтверждён диагноз: всё-таки туберкулёз.
В той палате я ничего не записывала. Я жила от капельницы к капельнице, очень ждала будущего и боялась его ещё больше. Тогда я не знала, что это время станет для меня отправной точкой, что ожидание, страх и беременность позже откроют мне творчество — и новую меня.
До беременности я много смотрела, читала, слушала, но почти ничего не делала, не придумывала сама. Каждую неделю я ходила в киноклуб, но на обсуждениях почти всегда молчала. Мне казалось, что я недостаточно умна, чтобы высказываться. У меня было много творческих друзей: художников, музыкантов, фотографов. Я восхищалась ими и завидовала, но сама даже не думала о том, чтобы начать что-то делать. Хотя иногда я брала камеру в руки и что-то снимала, но не показывала никому.
Тогда все публиковались на Flickr. Я листала чужие странички, и мне казалось, что мои фото глупые и слишком обычные для этой площадки.
После рождения дочери я снова взяла камеру. Сначала я снимала её, пыталась через фотографию увидеть этого нового человека, а заодно и себя в новой роли. Потом мне захотелось рассказывать истории через кадры. Я пошла учиться в школу фотографии. Там я сделала свою первую историю: материал для «Таких дел». Это был проект о моей беременности и болезни. Через годы именно он подтолкнул меня к написанию книги.
Шло время, дочь росла, жизнь налаживалась, но что-то было не так. Внутри меня жил голос, который требовал рассказать эту историю подробнее. Я вспомнила, как несколько лет назад делала тот самый проект для «Таких дел», и вскоре начала писать роман.
Сюжет «Инородного тела» — история двадцатилетней девушки, которой ставят тяжёлый диагноз. Она попадает в ту же палату, переживает тот же страх, носит под сердцем ту же жизнь. Но в книге я могла дать ей то, чего у меня не было — контроль и надежду на добрый исход. Я могла себе это позволить, ведь уже знала, что будет дальше.
В книге я не просто пересказываю свою историю. Я исследую вопрос, который мучил меня тогда: что делают сложные обстоятельства с человеком, который ещё не успел стать собой? Героиня проходит через страх, одиночество, ожидание — и через это находит собственный голос.
Когда я дописала последнюю страницу, я почувствовала не гордость, а облегчение. Книга не изменила прошлое, но она изменила меня: я перестала бояться своего опыта. И это не книга о болезни или материнстве. Это книга о том, как человек встречается с чем-то сильнее его и выходит оттуда другим.
Писать было трудно. Я возвращалась в ту палату каждый раз, когда открывала файл с текстом. Я чувствовала больничный запах, слышала кашель соседок, ощущала холод стерильно-голубых стен. Но материнство дало мне опыт, где тело перестало быть просто телом. Оно стало чьим-то домом. Ещё оно дало мне то, чего не было раньше, — любовь, которая не требовала оценки. Когда я смотрела на дочь, я не думала о том, хорошо ли я делаю все вещи, которые должны делать матери. Я просто смотрела.
Когда я начала общаться с другими творческими женщинами, я увидела, что мой опыт не исключение. Многие из нас стали матерями и только тогда впервые взяли камеру в руки и начали писать.
В кино есть режиссёрки, которые снимали свои первые фильмы, будучи запертыми дома с ребёнком. Их съёмочные графики подстраивались под кормления, сценарии переписывались ночами, а камера часто оказывалась направленной на повседневность. Эти фильмы не про материнство как тему. Они про материнство как способ видеть мир. Камера становится продолжением материнского взгляда: более чуткого, более фрагментированного, более внимательного к деталям.
В литературе похожие процессы. Женщины, которые раньше не писали или писали для себя, вдруг начинали вести дневники материнства, и эти дневники становились глубокими, потому что они были прожитыми.
Одна из таких книг — «Девочки. Дневник матери» Фриды Вигдоровой. Вигдорова, известная писательница и журналистка, вела этот дневник почти пятнадцать лет, с октября 1941 по июль 1955 года. За описанием частной жизни, кормлений, болезней, первых шагов, школьных отметок, встают и образ целой эпохи, и вечные вопросы: что такое детство, что такое материнство? Вигдорова не планировала публиковать эти записи, она просто фиксировала жизнь своих дочерей. Но именно эта честность, отсутствие желания казаться правильной матерью сделали её дневник документом, который читают до сих пор.
А есть и другие книги — которые исследуют саму возможность материнства и то, как она связана с творчеством. Роман Шейлы Хети «Материнство» — это честный рассказ художницы, которая пытается решить, стоит ли ей становиться матерью.
Хети ставит вопрос, который многие из нас задают себе: что я приобрету, а что потеряю? Будет ли ребёнок помехой моему творчеству или, наоборот, его двигателем? В отличие от моей истории, где материнство стало толчком, героиня Хети размышляет о страхе перед этим шагом.
Ещё одна книга, которая продолжает эту непростую тему, — «История позвоночных» Мар Гарсиа Пуч. Она начинается со слов: «20 декабря 2015 года я стала матерью и сошла с ума».
Пуч пишет о послеродовой депрессии, о навязчивых мыслях и о том, как общество веками отказывалось слышать женскую боль, называя её «родильным безумием» или «меланхолией беременных». Мар Гарсиа вплетает свой опыт в историю психиатрии, мифологии и литературы, пытаясь понять, почему голос матери так легко объявляют безумным. Её книга — пример того, как личное становится материалом для исследования, а боль — точкой входа в разговор о многовековом молчании.
Я часто думаю: что общего между родами и созданием книги? И то, и другое — процесс, который нельзя остановить. Ты не можешь сказать: подожди, я не готова. Просто идёшь вперёд, потому что пути назад нет. Что-то чужое растёт внутри, а потом ты должна выпустить это наружу.
Книга «Инородное тело» родилась не в диспансере, но уже спустя годы, когда я наконец была готова встретиться с тем опытом лицом к лицу.
Я не знаю, что было бы, если бы не та палата. Может быть, я так и осталась бы зрительницей. Но материнство дало мне то, чего не давали годы спокойной жизни: опыт, который невозможно было не переработать. Бессонные ночи, часы ожидания, изоляцию — всё это я потом вложила в книгу. Я не совмещала материнство и творчество, а позволила одному стать другим.
Я знаю только одно: без той палаты, без того страха, без моей дочери у меня никогда бы не было книги. И я благодарна им за то, что они открыли мне меня, ту, которая сначала боялась, потом снимала, а потом написала. И поняла, что имела на это право всё время.
Сейчас я продолжаю работать с текстами и фотографиями. Мне по-прежнему интересна документальность и архивы, но уже не автофикциональные, а чужие истории, смешанные с вымышленным.
Я пишу гибридный роман про растения и космос. И, кажется, впервые за долгое время я не боюсь, что у меня ничего не получится. Даже если получится плохо, это всё равно будет моё.
Обложка: Бера Гуляй
