Я не училась в консерватории на музыковеда, моя мама не пела в опере — просто пела. Я закончила музыкальную школу по классу аккордеона — и со дня экзамена никогда не брала его в руки, а опера мне казалась самым странным жанром в классе музыкальной литературы. Почему эта старая тетя делает вид, что она молодая Татьяна? Я Баха любила и орган.
А оперу я полюбила благодаря Дмитрию Хворостовскому. Мы с моим первым мужем были молодые и очень бедные, работали на двух работах – в науке и за деньги, не высыпались и болели… Знаете, Москва нулевых очень серая, ты молодой и бедный, совершенно непонятно, выплывешь ты оттуда, сопьешься — или умрешь, как некоторые вокруг. В такой жизни хочется за что-то держаться, и мы держались — сначала советские романсы и военные песни в его исполнении, потом — оперные арии. Они были так хороши, что захотелось понять больше — о чем это?
Субботним вечером мы с друзьями садились в малюсеньком зале, проецировали скачанные с торрентов великие оперы на стену взятым на выходные с работы проектором и погружались в этот мир, полный красоты, сильных эмоций — такой отличающийся от нашего. Хотя не всегда — мы очень любили «Богему», а там, знаете, всё похоже.
Я не уверена, куда я пошла раньше: на целую оперу или на сольный концерт Хворостовского. Они были ужасно дорогие, я отдавала ползарплаты иногда, но это были лучшие потраченные деньги, потому что это давало силы жить. Я надевала лучшее платье и чувствовала себя тем счастливым свободным международным человеком, которым я обязательно буду когда-нибудь потом. Ведь он тоже из Красноярска и не с серебряной ложечкой родился.
Опера была моим окном в мир, возможностью жить духовной и физической жизнью, которой пока нет. Раз в год мы выезжали за границу — и обязательно за полгода до этого мониторили самые дешевые билеты в оперный театр. В лондонском «Ковент-гардене» нам повезло смотреть все ту же «Богему», на верхнем балконе, стоя и вытягивая к сцене голову, но это было совершенное откровение. В России мы ездили в Питер — билеты в «Большой» такие дорогие, что хватало доехать в Петербург ночным поездом, снять комнату, сходить на два вечера подряд в Мариинке и вернуться. А опера в Питере даже лучше — там ведь есть еще, например, «Санкт-Петербург-опера» — маленький экспериментальный театр, где видишь певцов прямо перед собой, и оперы ставят иногда самые попсовые, а иногда — наоборот, очень редкие.
Лучшая жизнь настала. Мы перестали быть бедными и больными — но опера осталась. Я была в Мариинке раз пятьдесят, три раза в Лондоне и римском амфитеатре арена ди Верона, два в миланской Ла Скала, один раз в нью-йоркском Метрополитене — и вообще по разу, кажется, в любом оперном театре в каждом городе, где я бывала.
Но опера не стала приносить меньше удовольствия — наоборот, даже больше. Она настолько сложна и многообразна, что даже на втором десятке прослушивания «Тоски» вживую, который случился у меня буквально на прошлой неделе, открываешь для себя что-то новое, есть что обдумать и от чего испытать близкий к любовному трепет.
Почему опера — это прекрасно
Во-первых, опера – это люди. Некоторые из них выглядят странно и шаблонно (until the fat lady sings), но некоторые – нет. Мой любимый Хворостовский – и еще Паваротти да и многие по-настоящему большие певцы – мог протянуть мост от повседневного к высокому, когда это самое высокое не отталкивает высотой — нет, оно приближает доступностью. Когда после серого тяжелого дня ты можешь прийти и включить музыку. И эта музыка – вот она, погружает в красоту и глубину здесь и сейчас, она дает веру, что что-то хорошее ближе и доступнее, чем может казаться в тяжелые моменты жизни. Как сам Хворостовский, который из снежного Красноярска и тяжелой молодости и алкоголя дошел до Метрополитен-оперы.
Академическое пение – это не только невероятно красивое выражение эмоций, это еще и техника, тяжелый и многолетний труд. И многие истории людей, посвятивших себя этому труду, вдохновляют как ничто другое.
В карантин я смотрела на сайте Метрополитена цикла «Кольцо нибелунга» (не пытайтесь повторить, если не чувствуете себя готовыми на 100% – все четыре оперы вместе длятся более 15 часов!) и узнала о Джее Хантере Моррисе, который сам себя зовет тенор-реднек.
Он родился в городе Париж в Техасе — кажется, это практически синоним Урюпинска по-американски. Пел в церковном хоре госпел, рок. Вдруг в двадцать с лишним лет увидел «Травиату» в опере Далласа, удивился, как это у них нет там микрофонов, а их так хорошо слышно – и влюбился в эту музыку.
Начал заниматься академическим вокалом, сделал оперную карьеру на Западном побережье. А потом в 2011 году Мет задумал постановку века — великое «Кольцо». Конечно, петь Зигфрида позвали куда более именитых людей, но сначала потерял голос основной исполнитель, потом (за 8 дней до премьеры!) — первый запасной. И так Джей Хантер оказался на сцене в роли, несущей весь цикл — с самыми знаменитыми оперными певцами планеты! — и их успех зависел от него.
Многие говорили потом, что его слава — чистое везение, а по-моему это глупость. Везение – это то, что у него появился шанс. А то, что Джей Хантер смог – это не везение, это труд. Не везение позволило ему спеть сцену Зигфрида, кующего свой меч — возможно, 10 минут самой красивой и сложной музыки на свете — а труд и любовь. И таких историй – сотни.
Во-вторых, опера – это истории. Опера – это музыкальный театр, а не просто музыка или концерт с отдельными песнями. Это сюжеты – длинные или короткие, повседневные или мифические, но все это про жизнь и эмоции обычных людей. Отчасти – людей своей эпохи, но чаще всего – нет. В конце концов, проблемы человеческих чувств не так сильно изменились со времен Генделя и тем более – Пуччини.
«Богема» Пуччини — это очень простая история о том, как тяжело любить и быть честным человеком, когда ты беден и молод. «Тристан и Изольда» Вагнера, где сюжета раз-два и обчелся, а музыки — пять часов, переживает и пережевывает любимую немецкими романтиками и Вагнером проблему Liebestod, смерти от любви, и невозможности идеальной любви вообще. Очень помогает, когда несчастная любовь и нужно проникнуться мыслью «а ну её!». «Риголетто» Верди — про отцов и детей (отца и дочь!), любовь родителей и любовь ребенка, становящегося взрослым, — и их конфликт. А есть еще «Трубадур» того же Верди — там мама и сын, тоже очень актуальный сюжет для родительства, да и для подростков.
Верди значительной частью своих опер пытался высвободить Италию из-под иностранной оккупации и объединить ее, поэтому у него очень много про волю и достоинство («Набукко», «Аида») ну и политику, богатых и бедных — тут «Риголетто» тоже подходит. «Дон Карлос» — это про конфликт государства и церкви, а также проблемы личной духовной свободы (очень актуально, да?) — этот мотив есть, кстати, и в «Аиде».
Многие оперы многогранны, как и любая хорошая драма или книга, и наловчившись, можно искать для себя утешение в разные моменты жизни, прочитывая новые и новые грани. Мне, например, нравится думать, что трагедия Брунгильды в «Кольце нибелунга» Вагнера — это не про падение из богов в людей, это трагедия женщины с гражданскими правами vs трагедия женщины, у которой в наказание гражданские права отобрали. Была она сильная и независимая, сама выбирала, кого везти на небо, а кого нет — даже дерзила отцу! А потом её лишили профессиональной деятельности, и стала она зависимая от отношений, нервная, неприятная и стервозная, а потом и сжигающая весь мир от неудавшихся отношений. Не лишайте женщину субъектности — не будет вам проблем! Если вы думаете, что я сошла с ума и Вагнер такого не думал, то тут верно только второе — а дальше читатель в своем праве толковать произведение и раскрывать в нем новые смыслы. Существует ведь даже феминисткое прочтение блаженного Августина, и оно весьма логично. «Турандот» Пуччини, кстати, тоже очень феминистская опера. А вот его же «Мадам Баттерфляй» – нет, и я её не очень люблю.
В-третьих, опера – это живой звук. Поэтому слушать её в театре неизмеримо приятнее, чем в записи. Это ощущение трудно передать, его можно только пережить — и голос, и оркестр, которые прямо сейчас с вами в прямом контакте, а не через посредников в виде микрофона и колонок. Это делает все действо, даже если в зале тысяча человек, каким-то интимным, личным.
Я лично считаю, что оперу в ближайшее время должен ждать новый расцвет, если она не съест сама себя бюрократизацией и внутренними дрязгами. Потому что ИИ может сгенерить какой угодно звук, но какой в этом фан? А контакт человека с человеком — и живой голос, преодолевающий границы возможного и выражающий душу – это, наоборот, фан.
Не менее прекрасен и оркестр, хотя его можно (советую!) слушать и отдельно от оперы. Его приятно воспринимать и как целое, не задумываясь, и потихоньку разбирая на кусочки. Арфы в «Золоте Рейна» Вагнера показывают нам Рейн безо всяких декораций, мы его чувствуем, он почти пахнет пресной водой от этих звуков! У Тоски и ее возлюбленного Каварадосси в сценах всегда солируют флейты, они деревянные, теплые и домашние, а их враг барон Скарпиа наполнен медными духовыми, и эти тона дают еще одно измерение и истории, и голосам.
Но голоса — это, конечно, главные герои. Их тоже можно слушать как без специальных соображений, потому что красиво — так и вооружившись знаниями.
Тенора, золотые мальчики (Хемингуэй писал, что в Испании можно разбогатеть, только работая тореро или оперным тенором), которых мало и им, кажется, все можно. Но они тоже очень разные — высокие и легкие для бельканто, крупные для веризма, героические и с риском потерять голос раз и навсегда — для Вагнера.
Сопрано — главные женщины, выпевающие партии, которые кажутся невозможными! У баритонов конкуренция выше, но и разнообразие больше. Мне самой больше нравятся низкие голоса, как баритоны и басы, так и меццо — у них богаче тембры, и их ценят за тембры, а не только за технику. Не будем углубляться в дебаты о том, нужно ли иметь большое тело для большого звука. Мария Каллас была стройной (ужасными усилиями), а Монтсеррат Кабалье — не была, как не был и Лучано Паваротти, а вот ныне здравствующий Владимир Атлантов был красавец. Но любим мы их всех все-таки за музыку.
А еще опера — это светское и культурное событие. Старые оперные театры – сами по себе памятники, они видели аристократию и революции, пережили войны. Земпер-оперу в Дрездене восстанавливали после бомбежек, оперу Карло Феличе в моей Генуе построили заново. Итальянские оперные театры помнят, как зрители кричали VIVA VERDI, маскируя под любовь к композитору требования объединить Италию (Vittorio Emanuele Re D’Italia, такая изящная аббревиатура), а различные оккупационные власти оперы Верди цензурировали и запрещали.
Прийти в оперу — это прикоснуться не только к истории музыки и жизням музыкантов, но и к истории театра. А еще это повод пожить другой жизнью – необычно одеться, выпить шампанского или даже пообедать в оперном ресторане, а в длинных перерывах — есть мороженое или десерт, гулять по залам с фотографиями певцов прошлого, выставками костюмов или панорамными видами на город — ведь оперы обычно находятся в очень красивых местах!
Если вы гость – просто наблюдайте за местными нравами, no pressure. А если вы у себя дома, давления больше. Генуя – маленький город, у нас на премьерах обязательно бывают мэр и вице-мэр, иметь абонемент — непременный атрибут приличного горожанина (у меня его нет, это дорого!), а знакомых встретишь обязательно, и желанных, и нет. И не дай бог не поздороваться или выглядеть неподобающе (вы же знаете, что overdressed это такой же грех, как и underdressed?). Хотя я лично считаю, что в оперу можно ходить и в джинсах, главное – наслаждаться!
Наконец, опера – это музыкальная драма. Это то, что делает ее больше, чем театр или кино, где тоже есть истории (тем более, что для спокойного восприятия оперы обычно все-таки проще сначала прочитать сюжет, чтоб не мучиться необходимостью быстро запомнить персонажей и ничего не перепутать). Это сторителлинг в3D, где каждую мысль поддерживает музыка. И она не только выражает сказанное — иногда она именно что выражает несказанное.
Не буду бросаться спойлерами финала «Тоски», но там есть такой щемящий душу момент, когда по сценарию все вроде бы хорошо, и слова Тоска говорит веселые, а музыка ужасно тревожная — потому что музыка знает, что будет дальше. Вы, наверняка, слышали арию Nessun Dorma (если вам больше 30, ее пел Паваротти на открытии Олимпиады в Турине в 2006 году, да и вообще она почти футбольный гимн). Это самое солнечное произведение на свете, она дает ощущение надежды как ничто другое. А знаете, когда герой поет ее по сюжету? Когда ждет утра своей казни — автор нам, кажется, намекает, что казни не будет.
Я читала «Фауста» — в переводе на русский, конечно – и даже несколько раз. Но пока я не послушала оперу, я не до конца поняла, что же там такое произошло, почему она не бежала с любимым, почему это плохая идея? Конечно, в этом непонимании есть доля культурного бэкграунда, атеистического воспитания. Тем не менее, сцена в опере, когда Маргарита молится в церкви, а Мефистофель сидит рядом и говорит «ты обречена, ты не можешь молиться», а она молится все равно — донесла мысль автора даже до моего атеистического сознания. Понимаете, есть бог и порок, есть добро и зло, и эти понятия безотносительны, и любовь не делает зло добром… Кажется, несколько внезапная мысль для культуры, абсолютизирующей романтическую любовь? И это всё в музыке слышно в тысячу раз сильнее, чем в словах.
В «Богеме» есть момент смерти одного из героев — и он передан в музыке, а не в действии или словах. Еще ничего не показано, а мы уже знаем и чувствуем и переживаем. И это не только про сильные эмоции от чего-то далекого. Иногда, как и в книгах, в операх мы находим ответ на то, что переживаем сейчас и сами. И некоторые из наших переживаний ужасно сложно или даже невозможно выразить словами. И тогда на помощь приходит музыка, которая и выражает, и помогает пережить.
Говорят, что Виктор Гюго завидовал успеху «Риголетто», написанного по его пьесе «Король забавляется». И, выйдя из оперы, сказал, что его драма тоже имела бы такой огромный успех, если б герои могли говорить вчетвером одновременно и с разным настроением, а зрители бы их могли понимать.
Кажется, это достаточно вдохновляющий пример: уж если сам Гюго считал, что его произведения в виде опер становятся лучше, то и нам стоит попробовать оценить этот вид искусства!
Субъективный топ-5 опер, с которых можно начать
«Богема», Джакомо Пуччини
В «Богеме» нет ни богов, ни царей, ни каких-то великих исторических потрясений. Там есть бедные молодые люди, которые живут в мансардах, мёрзнут, пытаются заработать, влюбляются и, как выясняется, не всегда справляются с жизнью. Я полюбила ее тогда, когда сама была примерно в той же точке, молодой и бедной. Это буквально coping mechanism: попадаешь в пространство, где все как у нас, но почему-то ещё красиво поют. И на этом фоне твоя собственная жизнь, как ни парадоксально, становится не тяжелее, а легче. Как будто у тебя появился язык для того, что с тобой происходит, хотя словами ты это объяснить не мог.
Пуччини вообще гений в плане работы с простыми сюжетами. Он берёт какой-то почти pulp fiction — бедные художники, больная девушка, немного ревности, немного случайности – и делает из этого притчу.
«Борис Годунов» или «Хованщина», Модест Мусоргский
Русское искусство может быть не просто международно признанным на самом высоком – оно может стать его обязательной частью, потому что на русском материале можно поговорить о том, о чем все остальные в принципе тоже хотели были, но не нашли достаточно сильного языка и образов. А может, денег для достаточного количества солистов-басов и мощного хора!
Мусоргский был такой русской личинкой Вагнера — правда, как и положено русскому художнику, в отличие от немца он не написал свое «Кольцо», а спился. Тем не менее, он оставил вещи, от которых захватывает дух — и социальное измерение которых не устаревает, а только возвращается на этот круг снова и снова. Человек и государство, роль правителя, роль народной поддержки — а народ у Мусоргского неизменно выступает как действующее лицо — кому еще как не русскому такое придумывать!
В опере хор, чаще всего, это некое украшение либо важный, но почти статичный элемент. Нужно показать шествие или мессу или лагерь цыган, в общем, группу людей – хор поет свою часть, допевает и уходит либо замолкает. У Мусоргского хор вступает в диалог с героями, это настоящее действующее лицо. Народ!
«Паяцы», Руджеро Леонкавалло
Первый бонус — вы сразу узнаете главную арию. Еще один бонус – эта опера длится всего час, там не успеешь не то что заскучать — даже вздохнуть. Всё динамично, просто, понятный сюжет, понятная эмоция — но от этого она не становится скучной и банальной. Потому что это очень сильная музыка и совершенное либретто. Опера ушла от условностей формы (я, конечно, могу послушать, как в некоторых финалах герои 15 минут поют перед тем, как умереть, но все же считаю, что лучше б этих частей не было) — и подчинила музыкальный материал содержанию и драматургии. Почти идеальная опера, как по мне!
«Саломея» Рихарда Штрауса
Знатоки, возможно, удивятся этому выбору, но я ее люблю и советую. Это очень современная музыка на настолько смелый сюжет, что сейчас её, вероятно, должно были бы признать вне закона — или за богохульство, или за порнографию, или за неуважение к власти. Она о том, до чего может довести сочетании вседозволенности во власти с подавление в сфере чувств.
Этой оперой (и этим библейским сюжетом) двигает секс, причем совершенно буквально. Некоторые постановки пользуются этим, чтобы дать дорогу вульгарности и ню (хотя не всякое ню вульгарно!), но это совершенно необязательно.
Как и «Паяцы», «Саломея» короткая и настолько напряженная, что не успеваешь не только заскучать — вообще что-то понять. Когда я в первый раз слушала ее в театре, это было в Unter den Linden в Берлине, я вышла, не запомнив ни одной ноты. Потому что ноты не были нотами ради нот — они выражали эмоцию, которую я запомнила отлично, и которая ударила меня так сильно, что я, кажется, чуть не вышла с поручнем балкона, в который я вцепилась, чтобы не упасть. Библия, вечные темы!
На секс — если он вам нужен — приглашаю также к Вагнеру и….
«Кармен» Жоржа Бизе
Конечно! Не думайте, что это попса только потому, что вы там узнаете не одну, а много мелодий. Во-первых, на мой вкус некоторые из непопулярных мелодий оттуда красивее популярных! Во-вторых, следите за сюжетом внимательно, это не только и не столько лав стори. Как я уже писала, для меня там главный конфликт — свобода и любовь. Признаюсь, это придумала не я, а украла у Петра Вайля, но это не грех! Там есть и много других важных линий напряжения – долг и чувства, закон и удобство, добропорядочность и страсть, да даже зависимость, в каком-то смысле. Выйдите на улицу – «Кармен» там в каждой второй сцене!
* * *
Уже десять лет, как я занимаюсь академическим вокалом — это как раз та техника, которую используют оперные певцы. У меня нет профессиональных амбиций, конечно, я пою в любительских хорах (сейчас — только в церковном). Но для себя я иногда разучиваю оперные арии (сейчас я больше всего люблю барокко, там интереснее репертуар для меццо-сопрано).
Мне это нужно, чтобы вдали от рабочего давления попробовать пределы собственных возможностей и узнать, что они, кажется, безграничны: ещё десять лет назад я бы ни за что не поверила, что допою до моего сегодняшнего уровня. И уж совсем это кажется фантастикой, если вспомнить меня в семь лет на прослушивании, где меня не взяли никуда – я вообще не могла попасть в ноты.
Слушать оперу — это продолжение той же линии: изучать, на что способен человек в исполнении прекрасной музыки, в создании прекрасной музыки и в ее восприятии. Это духовная, интеллектуальная и эстетическая работа, для которой не нужно ехать на ретрит в Индию или записываться в университет. Опера из проектора на белую стену дала мне не меньше, чем лучший зал – потому что она была первой.
В 2026 опера снова невероятно актуальна — кажется, это идеальный эскапизм, но эскапизм созидательный, в отличие от веществ или залипания в социальных сетях — в оперу можно нырнуть, а потом гарантированно и безопасно вынырнуть, не смешав с живым миром, но получив силы и новые смыслы для жизни в нем.
Обложка: Natasha Nararcher
