«Нуреев» — не балет в классическом понимании. Историю жизни Рудольфа Нуреева (1938-1993) здесь вместе рассказывают и опера, и балет, и драматический театр. Эта постановка — результат совместной работы режиссёра Кирилла Серебренникова, хореографа Юрия Посохова и композитора Ильи Демуцкого.
Важное место в «Нурееве» занимает дорога и поиск идентичности. Нуреев — татарин по национальности, хотя сам отмечал в автобиографии: «Моя мать родилась в прекрасном древнем городе Казани… Отец родился в небольшой деревушке около Уфы… с обеих сторон наша родня — татары и башкиры». Сам Нуреев родился в поезде, направлявшемся во Владивосток, возле станции Раздольное близ Иркутска: его мать ехала с тремя старшими дочерьми к мужу, политруку Красной армии, служившему на Дальнем Востоке.
Рождение в пути предопределило судьбу Нуреева – прожить жизнь в вечном движении — в танце, балете, в миграции, в гастролях, чтобы стать человеком мира.
Спектакль «Нуреев» построен вокруг аукциона. Два года спустя после смерти Нуреева стали распродавать все его состояние, имущество. Именно через лоты, торги и удары молотка зритель отслеживает жизнь героя.
С молотка уходят мебель, ковры, картины, костюмы, афиши, недвижимость, письма и личные вещи. Аукционист называет лоты, цены и тут же на сцене возникает эпизод из жизни Нуреева: учеба в Академии русского балета имени Вагановой, гастроли Кировского театра в Париже, когда Нуреев принял решение не возвращаться в СССР, травести-балет… Знаменитая фотосессия 1962 года в ателье Ричарда Аведона в Нью-Йорке, где мы видим оригиналы откровенных снимков Нуреева. Исполнитель главной роли, Давид Соарес, воспроизводит образ, танцуя нагишом в шубе, в то время как его преследуют папарацци. Одна из самых ярких сцен балета!
Далее знаковые дуэты — со знаменитой партнёршей, британской примой Марго Фонтейн (1919–1991). Любовная сцена между Нуреевым и датским танцовщиком Эриком Бруном (в исполнении Мартина тен Кортенаар). В финале в качестве лота на аукционе появляется дирижерская палочка — и ослабший, но живой Нуреев выходит с оркестром, чтобы вести «Баядерку» в Лондоне. Через несколько недель он умрёт в Париже в возрасте 54 лет.
Премьера балета состоялась в Москве 9 декабря в 2017 году на Исторической сцене Большого театра, где главную роль исполнил Владислав Лантратов. Но в апреле 2023 года Большой театр убрал «Нуреева» из репертуара, сославшись на ужесточение закона о запрете «пропаганды нетрадиционных ценностей».
На московской премьере в 2017 был хореограф Кристиан Шпук. Спектакль настолько его поразил, что он решил обязательно показать его в Германии. И уже гораздо позже, возглавив Берлинский государственный балет, Шпук вернулся к этой идее.
«Я хотел поставить его именно на этой сцене, где танцевал сам Рудольф Нуреев», — говорил Шпук.
Нуреев действительно много выступал в Deutsche Oper Berlin: от гала-вечеров конца 60-х до «Жизели», «Щелкунчика» и «Сильфиды» в разные годы.
И вот 21 марта в Берлине состоялась новая премьера «Нуреева». Главную роль исполняет бразилец Давид Соарес — одна из новых звёзд берлинского балета. Он обучался в Москве и участвовал в создании балета ещё в 2017 году в Большом театре, но станцевать Нуреева ему удалось только в Берлине. О спектакле, своей работе и особенностях работы в разных странах Соарес рассказал Френдли-журналу.
«Я не играл — я был собой»
Как вы готовились к роли Нуреева физически и психологически?
Готовился каждый день. Я постоянно искал всевозможные материалы — интервью, видео с его танцами. Большое количество интервью с его партнёршами, которые рассказывали, что значит быть рядом с Нуреевым: танцевать с ним, чувствовать его за спиной, смотреть ему в глаза. Я пытался впустить в себя эти ощущения, эти эмоции.
Искал его фотографии, книги со старыми снимками. Даже нашёл в одном телеграм-канале сообщение, где человек делился воспоминаниями о Нурееве, как они сидели в ресторане, как он вёл себя на репетициях, как реагировал на взгляды из зала. Я старался максимально впитать всё это.
Конечно, я пересматривал и записи, которые у меня остались из Москвы. Я ведь тоже участвовал в создании спектакля ещё там. У меня сохранилось много видеорепетиций, и я возвращался к этому архиву, чтобы заново всё изучить.
И, конечно, очень помог Кирилл [Серебренников], который пытался передать нам своё видение Нуреева. Это был взгляд человека вне балетного мира — не так, как мы, танцовщики, видим Нуреева.
В Москве вы не исполняли эту роль – были в четвёртом составе, а в Берлине стали единственным исполнителем. Помните момент, когда впервые узнали, что будете танцевать Нуреева? Какой была ваша реакция?
Когда я переехал в Берлин, я вообще не знал, что спектакль здесь состоится. Я сначала переехал и после уже начались процессы, чтоб привезти постановку. И мне до сих пор многие говорят: «Ты же специально для этого приехал, ты знал». А я не знал! как и все остальные танцовщики. Даже когда началась подготовка, я не знал, буду ли я танцевать его партию. Для меня это было неочевидно.
А вот эта интенсивная подготовка, про которую вы рассказываете, это уже в Берлине, или еще в Москве?
В Москве ситуация была немного другой. Я был в четвёртом составе — и понимал, что впереди меня звёзды, и до меня далеко. Да, мне дали шанс учить роль, но было понятно, что я выйду на сцену, только если что-то случится. Это было довольно далеко от реальности.
Сама работа была очень интенсивной, мы создавали спектакль с нуля. Нужно было находить, какие движения подходят, какие нет, какие музыкальные такты нужно выстроить, как это всё играть. А в Берлине мне нужно было найти Нуреева в себе. И ответственность была совсем другой. Я понимал, что всё внимание будет сосредоточено на мне. Это ощущалось.
Конечно, пытаться быть Нуреевым невозможно. Он был уникальным, он был такой один. Пытаться его изображать – невозможно. Я понимаю, что я от него далёк. Но я и не пытался его играть. Я жил собой внутри этого спектакля.
Я и был собой. Я не хочу сказать, что сравниваю себя с Нуреевым, но моя история с ним похожа. Мы оба рано уехали из дома, рано начали отдавать себя балету. Мы оба уехали из страны, которая многое нам дала, а мы стали для неё Unforgiven person. Ты уезжаешь туда, где можешь жить так, как ты есть, а не так, как от тебя ожидают. И как раз вот эта история, моя история жизни — и его история жизни — очень похожи, во многом совпадают. Поэтому в спектакле я не играл его — я был собой.
В спектакле жизнь превращается в аукцион. Как вы для себя интерпретируете эту метафору – это история о славе, одиночестве или цене таланта? Что для вас означает превращение жизни в «лоты»?
Когда Нуреева не стало, действительно, продали всё, что у него было. Это показывает одиночество человека. Но его одиночество было особенным. Он находил себя в зале, в театре – там, где была его жизнь. Танец был его жизнью, его способом существования. И, конечно, очень грустно, что всё это оказалось распродано, ничего не сохранилось. Нужно учитывать и то время. Это было время, когда он жил с ВИЧ, и вокруг болезни было огромное количество страха и непонимания. Люди боялись и думали, что если потрогать человека, то всё, у тебя тоже ВИЧ.
И мне кажется, в этом очень важный момен. Дело не в том, что у него не было близких. Думаю, у него были друзья и близкие люди. Но был страх его болезни.
Сегодня мы понимаем, что всё не так, что с этим можно жить. Но тогда просто не было этого знания. И поэтому очень жаль, что не нашлось возможности сохранить его мир. Ведь всё, что у нас есть дома – это часть нашей жизни, нашего характера, наших воспоминаний. А здесь не осталось ничего, что можно было бы передать дальше. Всё распродали на аукционе.
Сцена с фотосессией и мотив обнажённости. Это про уязвимость или про свободу?
Интересный вопрос, раньше мне его не задавали… Да, это про свободу. Потому что, как мне кажется, он именно так себя и вёл, он таким был, он вырвался на свободу. Он хотел, чтобы о нём говорили, чтобы его видели, чтобы его знали. И эта фотосессия – тоже часть его характера. Он не боится быть открытым, быть собой.
Каждый показ заканчивался долгими овациями. Как вы лично ощущали реакцию зала в Берлине? Менялась ли она от спектакля к спектаклю? Что было для вас самым неожиданным?
На премьере, когда я вышел на поклон, аплодисменты длились около двадцати минут. Мы просто стояли и зал стоя аплодировал. Я этого совершенно не ожидал, потому что к этому моменту я был ещё полностью погружен в спектакль. Особенно после сцены «Баядерки», когда я спускаюсь в оркестровую яму. Мир уходит куда-то. Я в этой сцене пытался выйти из себя, как будто моей души уже тут нет — она уже на небесах.
И когда я выходил на поклон, у меня опять были ощущения, что моей души уже со мной нет. Во время спектакля я испытывал столько разных эмоций, что к этому моменту их уже не оставалось внутри.
Я увидел всю эту поддержку на и у меня был прямо шок. Я не понимал, что со мной происходит. И, конечно, это большое удовольствие, счастье. Ты понимаешь, что спектакль состоялся. Состоялся на очень хорошем уровне. И зрители дают мне обратно всё, что я им давал во время этих двух часов — весь процесс четырёх подготовки к этому спектаклю.
Я боялся, что может быть в следующие показы будет по-другому, но нет. На каждом было очень хорошо. То, что было во время премьеры, это ощущение успеха, эйфории — оставалось.
Все показы в этом сезоне завершены, спектакль вернётся уже в следующем году. Есть ли ощущение, что эта роль что-то изменила в вас как в профессиональном смысле, так и на личном уровне?
Конечно, я повзрослел вместе с этим спектаклем. Но по-настоящему я, наверное, смогу это осознать только в следующем году, когда вернусь к роли и посмотрю на неё уже другими глазами.
Сейчас я чувствую, что с каждым выходом на сцену появляется больше уверенности. Я могу находить другие краски, отдавать себя больше в каких-то моментах.
Эти ощущения мы можем испытать только на сцене и только с каждым показом мы можем себе доверять и идти дальше. Поэтому окончательно сказать, что именно изменилось, я смогу, когда снова вернусь к этому спектаклю в следующем году, уже с другим взглядом, более зрелым.
«Для тановщика очень важно — постоянно обновлять себя»
Многие отмечают, что в берлинском Staatsbalett сегодня сильный акцент на contemporary, и классический репертуар представлен в меньшей степени. Вы прошли серьёзную классическую школу, в том числе в традиции Большого театра. Насколько вам комфортно работать в такой среде? Приходится ли вам адаптироваться или, наоборот, вы стараетесь привносить в неё больше классического языка?
Не буду врать, в начале было очень сложно. Когда я приехал, главным контрастом стало то, что здесь нет такой нагрузки, какая у меня была раньше. В Европе в целом у трупп меньше спектаклей, и здесь репертуар в большей степени основан на современной хореографии, мне пришлось этому учиться. Нужно было заново понять себя, найти себя. Это означало полностью выйти из зоны комфорта.
У меня есть сильная база классического танца — это моя основа. Но здесь начался новый этап — возможность попробовать себя в современной хореографии. И, честно говоря, я считаю, что мне в этом смысле повезло. К нам приезжают сильнейшие хореографы, и я могу работать с разными языками танца, искать новые формы.
Для танцовщика очень важно постоянно обновлять себя, потому что меняется мир, меняется взгляд на танец. Всё движется вперёд, как и в моде, в спорте. И танцовщики тоже должны двигаться вперёд! Если мы остаёмся на месте, мы становимся неактуальными. При этом важно не забывать базу, которую нам дали. Меня хорошо подготовили, у меня есть фундамент. Но этот фундамент — не для того, чтобы застыть, а чтобы идти дальше.
Как вы думаете, можно ли сегодня говорить о Нурееве вне политики?
Можно. Конечно, сегодня тема Нуреева стала политической из-за того, что происходит в мире, особенно в контексте России. Но если мы уберем сегодняшнее время и вернемся назад, к моменту создания спектакля — это, прежде всего, история человека.
Это человек, который очень много сделал для мира балета, особенно в Европе. Он изменил взгляд на мужской танец. Когда у меня на интервью спрашивали о политике, я отвечал: почему мы говорим об этом? Я пришёл говорить о балете, о Нурееве как о человеке, о его жизни.
Конечно, политика существует, и она важна. Мы тоже на виду, люди на нас смотрят, берут пример и это накладывает ответственность. Нужно понимать, что мы транслируем. Но при этом важно помнить, что мы – часть искусства.
Мне кажется, о Нурееве можно и нужно говорить вне политического контекста. Хотя, конечно, его жизнь соприкасается с политикой. Он уехал, потому что ему там не нравилось. Но при этом он всегда говорил, что любит свою страну, скучает по ней, любит своих людей. Он не уехал с ненавистью. Он очень трепетно всегда относился к своей стране
Давайте немного про вас. Вы родились в Бразилии. Как вы решили поехать в Москву? Что вы взяли с собой из Бразилии – в характере, в привычках, в образе жизни? Был ли момент, когда вы осознанно решили строить карьеру в России?
Когда я уехал, я, честно говоря, ничего не понимал. Мне было тринадцать. У меня не было представления о том, что такое Россия, что такое балет за границей. Я не осознавал, что еду учиться в одну из главных школ мира.
Так решили родители вместе с педагогом. Они сказали, что это лучшее место, куда можно поехать учиться, и что мне нужно туда. И я поехал. Уже там я увидел, что там — мир балета. Увидел, что с очень раннего возраста все живут этим, все к этому идут, все готовятся к сцене. И только тогда я понял: вот это – моё.
А решение строить карьеру в Большом театре не было осознанным. Меня к этому вели. У всех, кто поступает в училище, есть одна цель — театр. Несмотря на то, что я иностранец, меня готовили так же — у меня даже не было мысли, что после школы я могу уехать работать в Европу. Этого просто не существовало в голове.
Меня, кстати, ещё до выпускных экзаменов отправили в Гамбург – на просмотр к Джону Ноймайеру. Я приехал, он сказал: «Я хочу тебя взять, но сначала хочу, чтобы ты год учился у нас». И я ответил: «Нет». Он спросил: «Почему?» — а я даже не смог толком объяснить. Просто сказал: «Нет, не могу». И вернулся в Москву. Сразу после этого сдал экзамены и поступил в театр. То есть вообще не было идеи, что можно поехать куда-то ещё.
Весь путь, всё обучение – всё направлено на одну цель: попасть в Большой театр. Конечно, всегда есть момент отбора – возьмут или не возьмут. Но цель была именно такая.
А что осталось с вами из Бразилии?
Мне кажется, у меня нет связи с Бразилией, кроме семьи, конечно. Я не езжу туда регулярно. Это дом моих родителей – я еду к ним, но это не возвращение домой.
Вы играли Нуреева – он татарин. Вы из Бразилии, жили в Москве, теперь в Берлине. Повлияло ли то, что Нуреев татарин, на ваше понимание роли? Было ли интересно погружаться в эту культуру?
Если честно, я не делал сильного акцента на его национальности. Да, он сам часто говорил о своей идентичности. Для него это было важно. Но я подходил к роли иначе. Я сам – человек мира. Я жил в разных странах, работал в разных местах, и не знаю, где окажусь через 10–20 лет, когда закончится моя балетная карьера.
Для меня важнее не то, откуда человек, а то, кто он. Поэтому я не пытался выстраивать образ через национальность. Я старался понять Нуреева как личность, каким он был, что в нём было живого. Мне кажется, сегодня люди слишком часто делают выводы по происхождению, по «бэкграунду». Возникают стереотипы. Я сам с этим сталкивался, когда работал в России – иногда было ощущение, что от меня ждут чего-то определённого, потому что я «откуда-то». И, возможно, поэтому сейчас, живя в Берлине, я ещё сильнее чувствую, важно узнать человека по-настоящему. Не важно, откуда – важно, кто ты есть.
Конечно, свою идентичность не нужно скрывать – это важно. Но сейчас вокруг этого много стереотипов. Люди делают быстрые выводы. Особенно в политическом контексте: скажешь, что ты из России, это вообще, о, боже, спаси.
Есть ли у вас ощущение, что Берлин – это конечная точка? Или вы видете себя ещё где-то?
Берлин – это мой дом.
Но сказать, что будет дальше, я не могу. Когда я жил в России, я тоже думал, что это мой дом и что я никуда не уеду. Но потом я понял, что эта глава закрыта. Это было непросто, я долго боролся с этим решением. Но в какой-то момент стало ясно, что либо сейчас, либо никогда.
За последние четыре года моя жизнь сильно изменилась. Настолько, что я даже не мог представить себя там, где нахожусь сейчас. Я планировал совсем другую жизнь, видел себя иначе. А потом всё перевернулось. Поэтому я не знаю, что будет дальше. Поживем и увидим.
Обложка: Элиза Олькиницкая
