Как режиссёрка я занимаюсь авторским, фестивальным кино и снимаю непрофессиональных актеров. Работа с ними очень тонкая: на кастинге я смотрю, как развит эмоциональный диапазон человека: как он или она злится, как выглядит грусть, удивление.
Например, я придумала короткометражный фильм про девушку, которая застряла в полиаморных отношениях с парнем. У них много экспериментов с собственной сексуальностью. Однажды она сталкивается со своей бывшей девушкой, и мы понимаем, что у нее все еще есть к ней чувства, которых героиня боится.
Когда я проводила кастинг на роль парня, я задавала вопрос: «Что за последнее время было для вас травматичным — и вы все еще не смогли это пережить?» Мне хотелось увидеть эти эмоции, чтобы понять, как это будет выглядеть в сценах. У нас был очень доверительный разговор, кастинг длился около 2 часов. В тот момент я поняла, что взаимодействую с уязвимыми вещами и психикой человека. И я могу невольно его ретравматизировать. После этого кастинга я поняла, что мне нужно психологическое образование, чтобы лучше контролировать то, что я делаю.
Тогда я уже была в личной гештальт терапии — и она мне подходила. Поэтому я выбрала гештальт образование (Московский Гештальт Институт). Для меня гештальт терапия — это внимание к тому, как человек существует в моменте: что он чувствует, как прерывает контакт с собой и другими и какие способы выбирает, чтобы с этим справляться. Она мне подошла своей практичностью, опорой на живой опыт. Уже на первом году я поняла, что это повлияет не только на работу с актерами, но и вообще на все.
Я начала глубже выстраивать мизансцены. Гештальт — телесный вид терапии, и я стала мыслить мизансцену через драматургию телесности. Например, мать и дочь разговаривают. Важно не только, что они говорят, но и как ведёт себя их тело. Согласно модели психолога Альберта Меграбяна, восприятие информации распределяется: 55% язык тела, 38% тон голоса и только 7% слова.
Представьте: мать сидит за столом, её ладонь сжата в кулак так, что ногти оставляют следы. Она злится, но вымещает это на себе. При этом говорит спокойной интонацией про погоду. Это означает, что её психике свойственно отодвигать злость, не проживать её.
Чтобы разработать такую сцену, мне важно понимать, откуда у героини эти отношения со злостью и как она себя останавливает. Это влияет на сценарий. А ещё это уже содержит конфликт, главную составляющую драматургии.
Ещё один пример. Две сцены подряд. Молодая девушка в гостиничном номере. Ночь. Она сидит на кровати, свет только от телефона. На экране переписка, голосовые от одного человека, которые она не открывает. Вдруг она включает музыку, техно, громко. Встает, начинает двигаться, почти танцевать, но движения резкие, сбивчивые. В какой-то момент в номер заходит парень и присоединяется к ней. Между ними происходит секс — быстро, без взглядов, без контактов. Она как будто пытается через тело «пробить» что-то внутри. Но сразу после девушка ничего не говорит, отворачивается к стене, снова смотрит в телефон. Парень спит. Что здесь происходит психологически: замещение контакта. Вместо своих эмоций и чувств героиня переходит в действие. Вместо того, чтобы пойти в нечто уязвимое для себя, она уходит в телесное, «перепрыгивает» в другой опыт. Это напрямую влияет на драматургию: сцена не о сексе с парнем, а о невозможности выдержать какую-то реальную встречу, свою уязвимость, даже через экран.
Большинство вещей, которые нас беспокоят, мы не проговариваем. Иногда не с кем, иногда мы даже сами не осознаем, как — или нам страшно об этом думать. Поэтому часто самое главное состоит из молчания и пауз. Эту тонкую драматургию мне тоже помогает выстраивать психологическое образование. Оно даёт мне возможность увидеть, где именно обрывается контакт: с собой, своими чувствами и желаниями, другим или средой и строить сцену не вокруг «события», а вокруг этого разрыва: в паузе, жесте или выборе, который его либо удерживает, либо пытается обойти. Это не значит, что зритель сразу расшифрует жесты, но на уровне чувств это будет считываться. В каждой сцене я стараюсь выбрать эмоцию, которая ее ведет.
Я много работаю с темой травмы. До определенного момента обучения на гештальте я думала, что не стану практикующей терапевткой, но я стала. Я поняла, что не могу оставаться равнодушной к своим приобретенным терапевтическим навыкам. Идентичность гештальт-терапевтки постепенно начала занимать важное место в моей жизни. И травматический процесс мне интересен в работе и как терапевтке, и как режиссёрке.
Часто травма является ядром сценария. Понимание этого механизма помогает выстраивать причинно-следственные связи. Например, когда героиня вместо того, чтобы выразить злость, сжимает ладонь до боли и остается «хорошей», или когда моя героиня вместо того, чтобы искать помощи, усиливает телесное напряжение. Или другая моя героиня пытается прожить утрату мужа через повторение чужого труда, я вижу в этом не просто поведение, а способ психики обходиться с травмой, и исходя из этого выстраиваю логику сцен и выборов этой героини.
Терапия в преподавании
Гештальт практика повлияла и на мою преподавательскую деятельность. Последние 7 лет я преподаю дисциплины, связанные с кино: режиссуру, сценарий, веду проекты на разных стадиях. Я стараюсь следить за тем, чтобы студенты и студентки получали то, за чем пришли — и не всегда это знания.
Психологическое образование помогло сделать фокус на безопасности группы. В основном я преподаю онлайн, и безопасность в первую очередь касается психологических условий: уважение, отсутствие страха ошибки, дружелюбная атмосфера. Это помогает самовыражению.
Критика — тоже важная часть кинопрактики. Я сначала даю слово участницам, чтобы моё мнение не влияло на их высказывания. Прошу говорить через «я-сообщение»: «я вижу», «я чувствую», «я думаю». Сначала мы отмечаем, что получилось, чтобы развивать сильные стороны. В том, что непонятно, важно объяснять почему. Это во многом пересекается с принципами терапевтических групп.
Я радуюсь, когда в группе есть динамика. Теперь я знаю, что у каждой группы есть стадии: формирование, конфликты, установление правил, исполнение, завершение. Прожить стадию конфликтов важно для формирования группы, хотя в коротких курсах часто не хватает времени.
По отзывам участников и участниц, именно эта динамика, включающая даже сложные моменты и разногласия, делает работу живой и ценной, потому что через нее появляется больше доверия, глубины и контакта с собственными проектами. Как мне кажется, даже если времени не хватает, это один из самых значимых опытов курса: столкнуться, выдержать и продолжить работать.
«Безмолвие в кино»
Я работаю с личными темами в кино и понимаю, что не каждое переживание должно становиться произведением. Иногда мы не готовы говорить о чем-то публично. Сначала важно прожить это: в терапии или самостоятельно. Тогда произведение станет глубже. Главное правило для меня — достаточная дистанция.
Последняя лаборатория, которую я провела, была «Безмолвие в кино» в рамках проекта art&solidarity совместно с сообществом feminitive. Мне хотелось соединить опыт режиссерки и гештальт терапевтки. Участницы — женщины, живущие в России. Мне было важно создать формат, где в условиях цензуры можно говорить о травме и отсутствии голоса через безопасные инструменты.
Так появилась концепция: отсутствие голоса — травма — молчание — телесность. Лаборатория строилась как путь от симптома к причине и к возвращению субъектности. То есть я начала с внешнего проявления: молчание или телесного симптома, затем мы исследовали, какой опыт или травма за этим стоит — и как она сформировала этот способ быть, и дальше искали, где у человека появляется возможность выбора и восстановления контакта с собой.
Я делала акцент не на академических знаниях, а на процессе и исследовании. Давала задания на поиск своего взгляда, своих ощущений, своей темы.
Группа была большая, около 70 человек. Я разбивала участниц на малые группы, где они комментировали работы друг друга по предложенному принципу. Я переходила между ними и следила за атмосферой и безопасностью.
Работа терапевткой научила принимать мою неидеальность: не за всем я смогла проследить, не всех услышать. Были конфликты, я старалась их разрешать.
В конце курса мне нужно было отобрать проекты, которые я буду курировать на протяжении двух месяцев после окончания лаборатории: помогать с написанием сценария, с определенным режиссерского видения, с монтажом, с советами по работе с актерами и актрисами. Этот процесс отбора оказался болезненным для некоторых участниц и для меня тоже. В следующий раз я бы заранее добавила до разговор о том, как проживать отказы — это большая часть киноиндустрии.
Несмотря на все сложные моменты, на финальной встрече было много откликов о моей эмпатичности, заботе — и меня это трогает. Очень часто мы легко замечаем, что и как не получилось. Фокус последней встречи я нарочно сделала на том, что получилось — и с чем участницы уходят.
Когда я начинала учиться на гештальте, я мечтала принести в индустрию практику психологического сопровождения на съемках сложных сцен. Специалист становится посредником между продюсером, режиссером и актерами, чтобы сохранять границы и безопасность. Но сейчас я в эмиграции и пока не двигаюсь в эту сторону, у меня просто не хватает сил и времени — мой фокус на развитии собственной режиссерской карьеры и преподавании. Но мне важно, что это остается возможным. Я надеюсь, у меня получится дальше работать на стыке психологии и кино, создавать программы и консультировать сценарии с точки зрения психологической достоверности.
И если вам откликается мой подход, советую начать не с психологических книг или теорий, а с наблюдения за собой и другими. С анализа того, как и чего мы избегаем или сдерживаем: как мы искажаем чувства в реальных ситуациях.
Можно начать с того, чтобы заметить самые простые вещеи: разговор, который вы почему-то не хотите продолжать; раздражение, которое прячется за вежливостью; паузы, которые отчего-то хочется заполнить; тема, от которой вы уходите. Это тот самый материал, с которым мы работаем в терапии и в кино.
Постепенно это изменит не только то, как вы пишете или работаете с актерами, но и то, как вы смотрите на людей и жизненные ситуации. Появится больше точности, детализированности, меньше обобщений, больше внимания к нюансам. Именно из замечания такого живого, конкретного опыта вырастает как работа психолога, так и психологически точная драматургия. Не как схема, а как способ видеть и быть в контакте.
Обложка: Элиза Олькиницкая
