Что такое миллениальная проза?
Понятие возникло в 2010-х, когда различия между поколениями бэби-бумеров и миллениалов стали предметом оживленных дискуссий. Это не столько литературный жанр, сколько условное обозначение произведений, адресованных поколению миллениалов (то есть людям примерно 30–40 лет) и отражающих актуальную для них повестку. «Визитным лицом» этого направления на Западе стала ирландская писательница Салли Руни, которую критики и назвали «голосом поколения». В России миллениальная проза как самостоятельное явление только набирает силу: на ней специализируется серия «Есть смысл», некоторые тайтлы выходят в издательстве «Альпина.Проза», Редакции Елены Шубиной и НЛО.
Несмотря на стереотипы об «инфантильности» и излишней эмоциональности миллениалов, именно пристальное внимание к внутреннему миру стало основой для их творческих поисков. Молодое поколение россиян сформировалось в непростых условиях, их опыт заметно отличается от опыта западных ровесников. Миллениалы в России выросли в турбулентные 1990-е, помнят только две смены президента, каждую пятилетку наблюдают геополитический коллапс и, конечно, настроены более пессимистично.
По данным РБК, лишь 18% российских миллениалов довольны своей жизнью, тогда как в мире этот показатель достигает 29%. Их главные тревоги связаны с социальными потрясениями внутри страны — на первое место выходят коррупция (38%) и неравенство доходов (36%), далее политическая нестабильность и войны (30%). Для миллениалов всего мира картина иная: сильнее всего их волнует климатический кризис (29%), а коррупция и войны уступают месту экологии, безработице и личной безопасности.
При этом российские миллениалы более ориентированы на личное благополучие и стабильность: по данным Deloitte, 70% из них мечтают путешествовать (против 57% по миру), 66% хотят высокую зарплату (против 52%), 53% — купить жилье (в мире 49%), 48% — создать семью (в мире лишь 39%). Даже открыть собственный бизнес хотят 41% миллениалов в России — заметно больше, чем в среднем по миру, где в списке приоритетов поколенческого большинства на аналогичном месте стоит стремление «изменить общество к лучшему».
Таким образом, контекст, в котором живет поколение тридцатилетних россиян, — это смесь трезвого взгляда на реальность, недоверия к институтам, разочарования действиями «взрослых» и одновременного стремления к личной свободе. В этой проблемной рамке и рождаются тексты миллениальной прозы.
Избегание повестки или политический манифест
Миллениальную прозу объединяют общие ценности и оптика авторов-представителей поколения. Принято говорить, что главное отличие миллениального романа — фокус на внутреннем мире героя, его размышления о себе и своем месте в мире. Действительно, эти тексты зачастую очень интроспективны, в них много эссеистичности и черт нонфикшна.
Характерный пример — тексты Оксаны Васякиной: в книгах «Рана», «Степь» и «Роза» (издательство НЛО) художественный нарратив рассыпается на наблюдения и рефлексию, авторка свободно переходит от личного опыта к социальному и историческому контексту. Васякина не выстраивает линейный сюжет, а работает с памятью как с материалом: возвращается к одним и тем же эпизодам, меняет угол зрения, фиксирует телесные ощущения, язык горя и утраты. Подобная эссеистичность и документальность — характерная черта многих книг миллениалов. Герои чаще озабочены поисками самих себя, нежели внешними приключениями. Их путешествие — скорее внутрь своего сознания, через рефлексию и самопознание.
При этом миллениальная проза вовсе не аполитична или оторвана от реальности — напротив, социально-политический контекст в ней всегда присутствует, хоть и чаще всего скрыт между строк. Авторы-миллениалы, как правило, не пишут прямолинейных агитационных романов, но их герои неизбежно встроены в повестку (хоть и зачастую бегут от нее). По деталям, будто оброненным невзначай, мы понимаем, из какой социальной прослойки герой, как он относится к новостям из России и мира, какие у него ценности. Это молодые люди, которые вынужденно живут во враждебной среде и пытаются отвоевать себе небольшое пространство свободы, где их не тронут. Они не рвутся на баррикады, но внутренне оппонируют официальному дискурсу. В их разговорах иногда проскакивают упоминания войны, цензуры, эмиграции друзей, но все это подается буднично, «впроброс».
Одна из главных писательниц поколения Евгения Некрасова («Калечина-Малечина», «Несчастливая Москва», «Кожа», «Улица Холодова» и др.) считает, что манифестарный роман сейчас если и возможен, то только с учетом в виде жанровой литературы. «Инди-тексты могут влиять разве что на самих литераторов, профессиональных и просто очень увлеченных читателей. Это все равно бабл, — рассуждает Некрасова. — В XIX веке тоже был бабл, но у него было больше возможности влиять на реальность. Декларативности сейчас недостаточно, нужен увлекательный сюжет. «Что делать 2.0» сейчас вероятен только на языке «Очень странных дел» или «Гарри Поттера». То есть очень увлекательно написанная жанровая литература с отличной драматургией, арками героев, круто продуманным и привлекательным миром, четким социально-политическим, а вообще просто человеческим посылом. Но кто сможет написать такой качественный, захватывающий жанр на русском языке? Я — нет».
Миллениалы чувствуют, что изменить систему сложно, поэтому нередко встают на путь малых дел и личного примера. Их бунт проявляется скорее в образе жизни и отношениях с окружающими, чем в открытых протестах.
Письмо тревожников
Документализация ментальных состояний — еще одна примета миллениального письма. Авторы скрупулезно описывают симптомы панических атак, в текстах мелькают диалоги с психотерапевтами, герои пьют антидепрессанты, избегают триггерных ситуаций. Например, в романе Ани Гетьман «Шмель» прямо в канву повествования вплетены фрагменты военных сводок и постов из соцсетей, которые расшатывают эмоциональное состояние героини: «Я взяла телефон и стала свайпать — мир слился в вязкую массу, и в ней, как кусочки фруктов в йогурте, плавали глаголы. Уходит, возбудили, подтвердили, обстреляли, посетил, покинул, не состоится, заявила». Это невротичное письмо, со сбивчивым ритмом, повторами, иногда даже с нарушением норм грамматики, старается имитировать саму природу тревоги.
«Тревожность, мне кажется, один из главных маркеров поколения миллениалов, ведь мы как будто первые, кто не только ее унаследовал, но и пытается отрефлексировать — как в книгах, так и в личной терапии», — отмечает писательница Марина Кочан. — Мы те, кто тревожится одновременно за поколение прошлое (наших невыросших взрослых родителей) и уже наших собственных детей». В романе «Хорея» Кочан показывает, как героиня справляется с тревогой с помощью привычных ритуалов — например, составления бесконечных списков. Списки дел, рисков, воспоминаний для нее — способ заземлиться и успокоиться, оберег от панического срыва. Многие читатели-миллениалы узнают в этом себя: кто-то ведет списки с подросткового возраста, а кто-то обнаружил, что то же делали и наши родители, передав нам такой паттерн. «Сейчас, когда я пишу уже второй текст, тревожное расстройство в нем снова выходит на передний план, на этот раз не у главной героини, а у старшего поколения», — добавляет Марина.
Показательно, что и в реальной жизни миллениалы гораздо чаще представителей старших поколений обращаются за профессиональной психологической помощью. По данным ВЦИОМ, более четверти молодых людей (зумеров и «младших» миллениалов) уже имели опыт работы с психотерапевтом, и в 2025 году 16–17% молодых респондентов стали ходить к психологу еще чаще, не желая больше «терпеть стресс и переживания, а работать с ними». Иными словами, миллениалы пытаются осознавать и прорабатывать свои проблемы — и литература становится частью этого процесса.
Скелеты выходят из шкафа
Наши тридцатилетние — первое поколение, которое громко заговорило о травмах, унаследованных от родителей и дедушек-бабушек, переживших репрессии, войны, а затем слом позднесоветской эпохи, экономический кризис, разворот идеологии. Нередко выясняется, что целые пласты этой памяти были вычеркнуты, стали фигурой умолчания. Проговорить семейную травму и обрести благодаря этому опору — типичная арка персонажей в миллинеальной прозе.
Героиня романа Маши Нырковой «Залив Терпения» разбирает семейный архив: из дневников ее прабабки постепенно проступает вытесненная история рода. Через эти фрагменты она узнает о раскулачивании, репрессиях и вынужденных переселениях, о разрушительном землетрясении в Нефтегорске, о потерях, о которых в семье предпочитали не говорить. Ныркова использует архив, чтобы проследить, как государственное насилие и репрессивная система напрямую переплетались с подавлением женщин. Работа с прошлым становится феминистским жестом: попыткой понять, как наследуемая травма формирует женский опыт сегодня — и что нужно сделать, чтобы трансформировать опыт терпения и насилия в опыт самозащиты и обретения собственного голоса.
Наташа Подлыжняк, соосновательница школы текстов «Мне есть что сказать», отмечает, что обращение к семейной травме стало способом заполнения лакун, оставленных многолетним молчанием. Тексты миллениалов помогают перестать нормализовывать насилие и взглянуть на опыт прошлого эмпатически: «Благодаря возможности более честного и личного разговора со старшими поколениями, собственной рефлексии — отстраненного писательского взгляда — и появившимся доступам к архивам, эго-документам, оцифрованным текстам, мы можем представить исторический период и рассказать историю семьи без тех стереотипных нарративов, которые навязало когда-то государство. Это поддерживающая практика: видя, как наши предки переживали страшные события, мы уверяемся в том, что и мы справимся».
При этом Подлыжняк отмечает и усталость читателя от повторяющихся сюжетов травмы: «Если текст не выстраивает мост между прошлым и настоящим, он превращается в простой пересказ болезненного опыта. Важно смещать фокус от вскрытия ран — этапа, который тоже был необходим, — к наблюдению за тем, как травма продолжает действовать сегодня: в теле, в быте, в социальных структурах».
Авторы-миллениалы ищут язык для разговора со старшим поколением, где боль чаще не проговаривали, а переживали в одиночку, часто не осознавая ее последствий. Эта культура молчания ведет к идеологическому разлому: разные представления о свободе, ответственности, теле, государстве, допустимом и недопустимом. В повести Евгении Захарчук «Три истории на моих поминках» разрыв кульминационен и почти безнадежен: героиня, давно живущая в Германии, едет навестить бабушку с дедушкой и сообщить им, что не вернется в Россию. Разговор, которого обе стороны боятся и к которому не готовы, оказывается невозможным — не из-за отсутствия любви, а из-за отсутствия общего языка. Этот сюжет показывает, как личный выбор миллениалов — не принимать насилие как норму, говорить открыто — вступает в конфликт с жизненным опытом старших, для которых адаптация и терпение были единственной стратегией выживания.
В поисках близости
Поколение миллениалов зачастую называют самым одиноким — несмотря на тотальную подключенность к цифровым сетям, им трудно найти подлинную близость. «Одиночество — явно один из центральных мотивов и вообще причин, почему я пишу, — признается Илья Мамаев-Найлз, автор романа «Год порно». — Не в прямом смысле, когда человек живет один и ему не с кем общаться, а кажущаяся невозможность близости в том виде, в каком ты ее ожидаешь. Все слишком разные. Будто мы живем в параллельных мирах — каждый человек. Мы используем разные слова, по-разному реагируем на одни и те же события, строим разные причинно-следственные связи. И это — в одном дружеском кругу, в одной семье. Дальше различий еще больше — на уровне поколения, города, страны, культуры. И это еще только про общение с людьми, но то же одиночество испытываешь и в космическом плане: судя по всему, мы во Вселенной одни. Короче, тотальное ощущение одиночества на всех уровнях».
Эти откровения Ильи находят отклик у многих его сверстников — тот самый разобщенный опыт, когда каждый чувствует себя отрезанным от других, хоть внешне и находится «в толпе». Неудивительно, что в сюжетах миллениальных романов нередко встречается добровольная самоизоляция героев как попытка справиться с реальностью. В новом романе Мамаева-Найлза «Только дальний свет фар» сбежавшая невеста и фотограф на ее несостоявшейся свадьбе мнят себя героями роуд-муви, а их маршрут будто специально запутывает следы. Персонажи нажимают «паузу» в жизни, потому что не видят иного способа совладать со своей неустроенностью.
Впрочем, при всей мрачности тем миллениалы умеют посмеяться над собой. Илья называет наши попытки наладить связь друг с другом «трагикомичным абсурдом» — и именно таким зачастую получается тон миллениальных текстов. Редактор Екатерина Казарова отмечает, что миллениальские романы объединяет специфическое чувство юмора — «немножко висельный, немножко нарочитый, иногда неуместный, но очень характерный для поколения миллениалов, это наш общий защитный механизм». Смех сквозь слезы, ирония над собственными страхами — еще одна стратегия, с помощью которой тридцатилетние переживают неприятие окружающего мира.
Тему одиночества и разорванной коммуникации по-своему разворачивает Света Олонцева в романе «Дислексия», где расстройство чтения и письма становится метафорой постоянной неудачи в попытках быть понятым. Молодая столичная учительница приезжает работать в провинциальную школу и пытается наладить диалог с директрисой советской закалки. На несовпадении старой и новой систем координат строится тонкий (как если бы Довлатов был женщиной-миллениалкой) юмор романа — ироничный, сдержанный, не переходящий в сарказм.
Не Москва, не Питер
Одна из задач серии «Есть смысл» — сделать слышными голоса регионов: от Приморья до Марий Эл, от Сахалина до Коми. Если кумиры поколения X в массе своей происходили из столиц или стремились к столичному стилю, то новые авторы сознательно акцентируют свои корни. Писательница Оля Аристова разворачивает действие дебютного романа «Раз, два, три, замри» в родной Находке 2000-х годов. Она добивается особого звучания языка: героини ее книги мыслят и говорят на специфическом приморском диалекте. «Одной из моих главных целей было изобрести такой язык, в котором жаргонизмы и регионализмы будут звучать гармонично, — рассказывает Аристова. — При этом я стремилась как можно дальше уйти от экзотизации, которой грешат некоторые приморские авторы (“Ой, посмотрите, у нас правый руль”), и создать именно местный текст. Для меня такой подход — про актуализацию региональных голосов, про возможность не оглядываться на Москву, не доказывать, что “в регионах тоже есть жизнь”, а писать про свое и для своих». Показательно, что после выхода книги Аристовой на встречах во Владивостоке несколько молодых писательниц признались ей, что ее успех вдохновил их достать черновики и дописать свои тексты до конца. Миллениалы прокладывают дорогу новым голосам, и география современной прозы расширяется.
Региональный колорит перестает быть декорацией — он становится неотъемлемой частью жизни героев. В фантастической повести Риты Полонской «Сахарная пудра» Омск — кстати, ни разу не названный по имени, но угадывающийся — часть причудливой стимпанк-мифологии. Провинция, конечно, редко выглядит как пространство возможностей: авторы миллениальной прозы дают трезвый и неблагообразный взгляд на региональные реалии. В романе Ирины Костаревой «Побеги» действие разворачивается в промышленном городе, где жизнь подчинена ритму завода. Это удушливое пространство особенно жестко сказывается на женщинах — социальные роли, экономическая зависимость и необходимость «терпеть» делают саму мечту об отъезде недостижимой. Героини мечтают о побеге, но оказываются связаны местом куда сильнее, чем кажется — и физически, и психологически. Поэтому «побег» становится попыткой сохранить субъектность и выстроить формы взаимной поддержки внутри ограничивающей реальности.
Миллениалы, помимо прочего, ведут разговор об этнических корнях и унаследованных культурных нормах. В своих текстах Егана Джаббарова («Руки женщин моей семьи были не для письма», «Terra Nullius» и др. — НЛО) исследует, как азербайджанские традиции одновременно сформировали ее идентичность и стали источником давления: с одной стороны — чувство принадлежности, языка, дома, с другой — жесткий патриархальный уклад, подавление женской субъектности, разрушенные судьбы. Эту линию продолжает и «Травмагочи» Динары Расулевой („тамиздат“ shell(f)) — текст о попытке восстановить утраченный культурный контекст: через татарский язык и стихи, рецепты, семейные ритуалы и бытовые детали героиня заново собирает связь с корнями, одновременно осмысляя травму как нечто унаследованное и требующее заботы, но не власти над ее жизнью. Работа с этнической памятью здесь становится способом задать сложный, болезненный вопрос: как сохранить идентичность, не воспроизводя формы угнетения.
Что дальше
Едва ли не все перечисленные особенности сводятся к тому, что миллениальная проза — это письмо поколения о самом себе. Авторы-миллениалы осознанно пытаются описать свой коллективный опыт, создавая хронику эпохи. Мир вокруг с каждым годом становится все менее гостеприимным к идеалам свободы и самоценности личности, и молодые авторы не могут не чувствовать себя в оппозиции. Евгения Некрасова отмечает: «Мы все как будто пишем одну большую книгу о том, что с нами произошло, но миллениальной прозе еще предстоит понять, что делать с этим тупиком, в котором мы оказались, где все наши ценности ничего не стоят — будто им нет применения и смысла».
Тем не менее именно сейчас, парадоксальным образом, миллениалы пробуют научиться существовать вне травмы — искать новые смыслы, не оглядываясь лишь на прошлые раны. Каждый автор ищет эти пути по-своему. Кто-то — через волшебство вымысла: так, Некрасова разрабатывает собственную вселенную фольклорных существ, где ей «весело и не так тяжко» переживать реальность. Кто-то, как Илья Мамаев-Найлз, с абсурдным юмором подмечает разность персонажей и влюбляет читателя в эти отличия. Кто-то, как Ольга Аристова, исследует актуальную региональную прозу и побуждает земляков делиться опытом. Кто-то, как Наташа Подлыжняк, создает книжные клубы и сообщества «без ультиматизма и снобизма». Авторов-миллениалов объединяет и пережитый опыт разочарования в миропорядке, и — вместе с тем — жажда подлинной близости и внутренней независимости даже в эпоху цензуры и несвободы.
***
Если вам интересно разобраться в том, как устроена актуальная русская литература и как авторы-миллениалы осмысляют травму, идентичность и язык, в апреле «Есть смысл» совместно с школой «Мне есть что сказать» запускает курс в рассылках «Еще не все написано» — с участием писателей и экспертов, которые формируют это поле изнутри.
Обложка: Дарья Юрищева
