Для читателя, который впервые слышит о вашем проекте: что такое «Сны реки»?
Изначально я вообще не думала о «политическом» кино. У меня была довольно скромная идея: пройти весь путь реки Аксай, это примерно 130 километров, и посмотреть, как можно выстроить фильм вокруг её движения. Мне был интересен постгуманистский подход — когда субъектом становится не человек, а природный объект.
Постепенно появилась идея: дать реке голос через женщин, которые живут вдоль неё. Я придумала, что их монологи станут голосом реки. Так появился коллективный портрет.
Я не задавала прямых вопросов про насилие, политику или травму. Я просто спрашивала: «Какая ты река?» И внутри этих монологов женщины сами выходили на разговор о насилии, о страхе, о «Кровавом январе», о наводнениях на севере Казахстана, о давлении государства, о школьной системе, о мужском патриархальном укладе.
Когда я начала показывать первые материалы за рубежом, мне сказали: это очень «политическое» кино. Для меня это было моментом переосмысления. Я поняла, что любое личное неизбежно оказывается политическим – особенно если ты работаешь с женским опытом в таком контексте.
Как вы искали героинь?
Мы пошли по очень простому пути. Вдоль реки развесили постеры во всех деревнях с фразой: «Если вы чувствуете в себе реку и вы девушка – приходите». Мне хотелось максимально сократить дистанцию между концепцией и её участницами. Пришло много женщин и девушек. Мне не приходилось ничего объяснять. Я просто спрашивала: «Какая ты река?» — и это был монолог.
Часть героинь я выбрала сама в Алматы — среди актрис, художниц, активисток. Но я не искала только политических фигур. Я искала энергию. Иногда я просто подходила к человеку и говорила: «Мне кажется, ты река. Хочешь поговорить?»
Один раз я ошиблась — девушка оказалась скорее вулканом. Но это тоже был важный опыт. Я никогда не давила и не направляла разговор. Мне было важно, чтобы это было их пространство.
В фильме нет «говорящих голов» в привычном смысле. Почему вы выбрали гибридную форму?
Частично это художественное решение, частично – следствие ограничений. Если бы у нас было больше финансирования, форма могла бы быть ещё более сложной. Но ограничения часто провоцируют новые методы. У меня была маленькая, но очень точная команда. Мы искали красоту в уродстве – на замусоренных берегах, среди пластиковых пакетов, в мутной воде. В реке лежали мёртвые животные. Мы не включили их в фильм, но ощущение экологической катастрофы присутствует.
Есть кадр, где утёнок тонет в мусоре. И в какой-то момент я говорю за кадром: «Да, это мусорка. Но это моя мусорка». Я люблю это место не потому, что оно красивое, а потому что я здесь родилась и выросла. Это чувство любви и ненависти стало основой художественного принципа.
Насколько сложно в Казахстане снимать документальное кино на такие темы?
Самоцензура — огромная проблема. Причём она часто неосознанная.
В Казахстане есть государственный фонд, который предлагает список тем, на которые можно подавать проекты. Если твой фильм туда не вписывается, ты не получаешь финансирование.
Я трижды выигрывала государственный питчинг — открытый, публичный. Но на этапе подписания договора деньги так и не выделили. Это было связано не только с цензурой, но и с институциональной слабостью: непониманием, как работает международная копродукция, как оформляются англоязычные договоры.
В итоге стало понятно, что проект невозможно сделать исключительно локально. Пришлось строить международную копродукцию и искать поддержку за рубежом.
Ваш путь в индустрии начался не с документального кино?
Да, я изначально работала шире, как художница. Моя работа была представлена на Венецианской биеннале. Когда я начала ездить по международным программам – Eurodoc, Dok.Incubator, Circle и другим – я часто оказывалась первой документалисткой из Казахстана в этих пространствах. Регион воспринимался как нечто экзотическое. Люди буквально говорили: «Вы первая кинематографистка из Казахстана, которую мы видим лично». Это странное ощущение — постоянно быть «девочками из Казахстана». Тогда стало понятно, что без коллективной инициативы ничего не изменится.
Как вы смогли это изменить?
Сначала мы пытались создать ассоциацию документалистов вместе с коллегами, в том числе с Катериной Суворовой, другой документалисткой из Казахстана. Но структура быстро стала напоминать государственную – тяжёлую, бюрократическую.
Тогда мы сделали Women Make Docs — маленькую мобильную инициативу из двух-трёх человек. Без финансирования. За год мы провели онлайн-сессии для документалистов Центральной Азии, познакомили их друг с другом, организовали показы в малых и больших городах региона.
Оказалось, даже внутри Центральной Азии нет горизонтальных связей. Кроме того, в Казахстане дистрибуция монополизирована, и в основном закупается продукт из России — часто цензурированный и адаптированный под российские ограничения. Для документального кино и авторских форм практически нет пространства. Women Make Docs — это способ хотя бы частично этому противостоять.
С какими барьерами вы сталкивались за рубежом?
С недоверием. В одной крупной европейской институции мне сказали: «Нам нравится ваше видение, но мы не знаем ваш регион и не можем доверять, что вы реализуете это индустриально. Мы никогда не видели, чтобы из вашего региона делали такие проекты».
По сути это звучит так: «Ты можешь быть панком, но панком из правильного региона». Если ты из «неправильного» региона, от тебя ждут более понятной формы, большей предсказуемости. Эксперимент как будто позволен только тем, кому уже доверяют по умолчанию.
Есть ли у вас советы начинающим документалистам?
Во-первых, не ограничивать себя заранее. Самоцензура часто начинается внутри нас.
Во-вторых, объединяться. Горизонтальные связи – это не идеализм, а необходимость.
В-третьих, понимать индустрию. Художественная свобода невозможна без знания правил – копродукции, договоров, международной стратегии. И, наверное, главное – не пытаться соответствовать ожиданиям «правильного региона». Если тебя всё равно будут экзотизировать, лучше оставаться честным.
Фильм был показан в программе Берлинале. Что для вас значил этот опыт?
Для меня это был важный профессиональный этап. Но я стараюсь не воспринимать фестиваль как конечную точку. Важнее, чтобы фильм жил дальше — в регионе, среди зрителей, о которых он снят. Пять героинь приехали на премьеру в Берлин? каждая нашла способ оплатить поездку, некоторые взяли кредиты. Для меня это было важнее любого институционального признания.
Что дальше?
Мне бы хотелось, чтобы меня не спрашивали, буду ли я «документалисткой» или «игровым режиссёром». Форма вторична. Главное — сохранить свободу высказывания и не позволить контексту региона определять пределы возможного.
