«Хочется, чтобы у тебя хоть где-то был домик»
— Какая современная литература сейчас — самая читаемая в России? Нет ли у вас ощущения, что сейчас популярен жанр постапокалиптической антиутопии? «Мышь» Ивана Филиппова, «Смеси и мрази» Степана Гаврилова, «Две таблетки плацебо» Михаила Гаёхо. Наконец, у Маргариты Симоньян вышла книга «В начале было слово — в конце будет цифра».
— Короткий ответ — нет, такой тренд действительно был, но он кончился. Антиутопии сошли на нет практически полностью.
В 2025 году у нас был новый тренд: все хотят читать про графа Аверина. Годом ранее издательство «Эксмо» выпустило в абсолютно безликой обложке, сделанной при помощи искусственного интеллекта, роман под названием «Граф Аверин — колдун Российской империи». Название, как вы сами можете судить, не намекает ни на что хорошее. Однако же этот роман и два его продолжения стали в 2025 году самой продаваемой русскоязычной книгой в стране. Общий тираж перевалил за полмиллиона экземпляров. При этом про автора произведения Виктора Дашкевича ничего неизвестно, несмотря на невероятную популярность. Псевдоним это или нет, я не знаю.
Что это за книги? Это Борис Акунин с элементами фэнтези. В первое время многие думали, что это очередной проект Акунина, но я уверена, что нет. Это детективы, действие которых разворачиваются в альтернативной Российской империи. В гражданской войне победил Колчак, в этой России по-прежнему похрустывает французская булка и упоительны вечера. Но она не такая оторванная от нас во времени, как было в романах про Фандорина — действие происходит в 80-е годы XX века. И, главное, у Дашкевича есть важное фантастическое допущение.
Параллельно с обычной реальностью в его мире существует еще одна, в которой живут могущественные магические существа, дивы. Они способны проникать в наш мир и взаимодействовать с определенными людьми, которые обладают суперспособностями, колдунами. Собственно, один из этих колдунов — граф Аверин. У него имеется див — иногда милейший котик, иногда смешной подросток (дивы умеют менять свою физическую оболочку). Вместе они ведут расследование разного рода магических и не очень преступлений. И скажу вам откровенно: это абсолютно прекрасное, комфортнейшее, невероятно утешительное чтение. Мне кажется, оно сопоставимо по воздействию с ранними книгами о похождениях Эраста Фандорина.
Если пытаться все-таки выстроить какую-то иерархию, то это нижний срез среднечитательского рациона. Безусловно, это не трэш, там много приятных культурных отсылок, но и не высоколобая литература для избранных — хороший, крепкий продукт для массового читателя. И по популярности этих книг видно, чего этот самый массовый читатель хочет — сильную, спокойную, справедливую державу. Бог с ней, с демократией, но зато у нас мир, предсказуемость. Россия —уважаемая и полноправная часть европейского континуума, самостоятельная, культурно независимая, но при этом неотъемлемая.
И вот такие вещи («Граф Аверин» — локомотив тренда на уютное ретро, но далеко не единственный его представитель) сегодня правят бал на литературном рынке. Именно они, а не антиутопии.
Кстати, ещё один практически сошедший на нет полностью тренд — это автофикшн. В 2023 году он достиг своего пика, в 2024-м пошёл на спад, а в 2025-м я вообще не могу вспомнить ни одного громкого, обсуждаемого текста.
— Только в России так или это мировая тенденция?
— Я бы сказала, что российский автофикшн — более «российский», чем «автофикшн». У нас этот тип письма принял довольно причудливую форму — в России автофикшн всегда фокусируется на переживании персонального травматического опыта. Зарубежный устроен обычно сложнее: там это все же, если так можно выразиться, авто-нонфикшн. То есть в западном автофикшне всегда присутствует нечто не сводимое к персональному жизненному опыту.
Скажем, автофикшн Хелен Макдональд «Я значит Ястреб», одна из самых известных книг жанра (недавно вышла очень громкая его экранизация). Там есть и опыт переживания отца, и очень детальный, почти как из журнала «Юный натуралист» опыт приручения ястреба, и история писателя-фантаста Теренса Х. Уайта, который тоже приручал ястребов и вообще был чем-то духовно близок создательнице книги. В России же наблюдалась некоторая фиксация на собственном внутреннем мире, такая эго-литература, которая на фоне всего кошмара, происходящего в стране и в мире, как-то утратила актуальность.
То есть, конечно, есть люди, которым до сих пор хочется говорить о том, как их мамочка в детстве любила, или как они страдали от расстройства пищевого поведения или школьного буллинга, но, учитывая общий масштаб катастрофы в целом, я думаю, что читателей этого не так много — куда меньше, чем, скажем, в благополучном 2018 или 2019.
— А кроме литературы про Россию, в которой всё хорошо, что ещё хотят читать?
— Российский читатель сегодня хочет почитать, например, про путешествия, про далекие страны. Это тоже в некотором смысле можно рассматривать как вариант эскапизма. А есть и более практические вещи: например, огромный спрос на литературу о Петербурге — потому что город становится важнейшим туристическим направлением, нашим «воображаемым Западом». Так, к примеру, вышла очень симпатичная книга Льва Лурье и Марии Элькиной «Вся история Петербурга». Никто, я думаю, не ожидал, что она станет таким уж бестселлером, а она стала.
Читатель хочет читать про советское, но не в формате художественной литературы, а в формате нон-фикшна. Вот, например, издательство НЛО сейчас, по-моему, само недоумевает. Они анонсировали сборник под названием «Сделано в СССР» про материальную культуру советского времени. Я его прочитала, он очень научный и не очень читательски интересный. Но внезапно обнаружилось, что весь запланированный тираж распродали еще на предзаказе. Иными словами, советская эпоха — это тоже большой важный тренд.
Опять начала возвращаться «утешительная» литература. Понятно, что книгу [Ольги Примаченко] «К себе нежно» никто не перебьет, но вообще запрос на литературу сколько-нибудь политическую заметно снизился. Не думаю, что это связано с эгоистичной потребностью сказать «я в домике, и домик мой с краю». Скорее просто хочется, чтобы у тебя хоть где-то был этот домик. Чтение книг — оно же не про расчесывание ран. Раны нам успешно расчесывают другие медиа, и читателю, который часть дня занят их думскроллингом, литература служит временным убежищем от реальности.
— Что из опубликованного в прошлом году вам понравилось?
— В прошлом году мне очень понравился роман Карины Шаинян «Саспыга». Это локальный хоррор про Алтай.
Очень большое впечатление на меня произвела книга Татьяны Замировской «Свечи апокалипсиса», которую я давно ждала. Это почти дневниковая, очень ироничная и наблюдательная проза о том, как интеллигентная девушка из Беларуси, переехав в Нью-Йорк, работает в магазине безумно дорогих свечей.
Мне очень понравилась книга Татьяны Дыбовской, которая называется «Копия неверна». Это тоже детектив, как и «Граф Аверин», и тоже, как ни удивительно, с некоторым элементом фантастического допущения, хотя и совсем другим.
Интересная книга Вячеслава Ставецкого «Археологи». Она, на мой взгляд, слишком длинная, но в ней, что называется, «что-то есть». Этот текст я запомнила и где-то внутри себя сохранила.
Но я бы не сказала, что 2025 год можно назвать особенно урожайным для русской литературы, по крайней мере для художественной. И, в общем хорошо понятно, почему. Мы сейчас находимся в той точке, которую французский социолог Эмиль Дюркгейм называл словом «аномия»: прежние правила развалились, а новые еще не сформировались. Писателю нужно время для адаптации. Пока что эта адаптация не произошла, и изменения накапливаются слишком быстро.
«Тутиздат» vs «Тамиздат»
— Как, на ваш взгляд, соотносится литература, публикуемая в России — и за ее пределами?
— Одно крайне оскорбительное для российского книжного сообщества утверждение звучит так: все самое интересное в литературе сейчас происходит в тамиздате. Оно бесит всех, включая тех людей из издательского бизнеса и книготорговли, которые внутри России платят штрафы, ведут тихую партизанскую борьбу, создают пространство, в котором возможен пусть осторожный, но все же разговор на общественно значимые темы. Пример такой неприятной риторики — публикация «Новой газеты Европа» под названием «Главные книги на русском языке в 2025 году вышли вне России».
Пока описывая ситуацию с книгоизданием в целом, я бы сказала так: тамиздат развивается и, как мне кажется, развивается в полезную, осмысленную сторону. Но все же книги, выходящие в России, пока куда важнее для читателя — их больше читают в силу чисто практических причин, они более на слуху, их чаще освещают критики и блогеры, они лучше продаются даже за пределами России. Так что несмотря на все дикие цензурные и иные ограничения внутри страны, тамиздат сегодня радикально менее значим и заметен, чем, скажем так, «тутиздат».
— Как вам кажется, какое место сейчас занимают издательства, которые появились в последние годы за границей? С одной стороны, их книгам сложно доходить до российского читателя из-за блокировок и запретов. С другой стороны, в России на многие темы говорить тоже очень сложно.
— Если ситуация будет ухудшаться теми темпами, какими она ухудшается, то лет через пять работа тамиздата и его целенаправленная инфильтрация внутрь России действительно может оказаться очень важной.
Пока же книг — в том числе хороших, интересных, нужных — в России выходит достаточно, «книжного голода» нет, и значит, у читателя пока нет особо острых стимулов преодолевать запреты и заслоны, чтобы добраться до тамиздата. Представление, согласно которому в России теперь можно читать либо классику, либо книги с десятками вымаранных страниц, либо уж сразу Прилепина и «Z-поэзию», в корне неверно. Многое действительно оказалось недоступным, но все же для абсолютного большинства читателей изменения в этой сфере нечувствительны — или почти нечувствительны.
Таким образом пока «тамиздат» — это в первую очередь диаспорический, эмигрантский феномен, но даже и в таком качестве он довольно ограничен.
Есть устойчивое убеждение, что если человек эмигрант, то он хочет и читать книги эмигрантов про эмигрантов, изданные в эмиграции. Оно ложное. Большинство людей — что в эмиграции, что на родине — хотят читать просто хорошие, интересные книги. И все они — не в силу какой-то душевной черствости, а в силу структуры медийного потребления — не очень хотят читать про войну, про Путина, про олигархов, которые все украли, именно в книгах. Не потому, что им это неинтересно, не потому, что они живут, засунув голову в песок, а потому, что они про это уже прочитали четыре телеграм-канала и посмотрели двенадцать видео. От книги люди по большей части хотят другого, и в этом смысле различия между эмигрантами и неэмигрантами не следует переоценивать.
Впрочем, повторюсь, сегодня ситуация понемногу меняется.
Поначалу тамиздат был очень алармистский, очень протестный — в сущности, он состоял по большей части из книг антипутинских и антивоенных, то есть в России принципиально не издаваемых. И аудитория его оставалась сравнительно узкой. Но поскольку в России медленно, но неуклонно становится все сложнее издать вообще хоть что-нибудь, тамиздат начал понемногу выпускать и художественную литературу. И далеко не вся она про то, «как я был против Путина, а потом эмигрировал». Это просто художественная литература, которую авторы не хотят цензурировать. Или это книги авторов, которые уже наговорили и написали в социальных сетях такого, что есть вероятность доносов. Или просто авторы, которые не хотят, чтобы с их книжки заплатили хоть каких-нибудь налогов государству.
Начинает появляться «тамиздатная» переводная литература. В прошлом году, например, в издательстве SamTam Books вышла книга замечательной норвежской писательницы Марии Парр. Парр — одна из тех редких скандинавских писателей, которые не уходили с российского книжного рынка. Но в ее книге упоминается один гомосексуальный персонаж. Понятно, что при таких вводных издать книгу в России, да еще и для детской аудитории невозможно. Поэтому книгу пришлось выпустить за границей — в переводе той же самой Ольги Дробот, которая до этого переводила все книжки Парр.
Немецкий писатель Даниэль Кельман ушел с российского книжного рынка, но его роман «Светотень» вышел в немецком издательстве Fresh Verlag в переводе на русский. Совсем скоро там же выйдет перевод романа Иэна Макьюэна, английского современного классика, который тоже ушел из России.
То, что раньше можно было относительно безболезненно издавать внутри, теперь внутри издавать нельзя. И вот эту компенсаторную функцию берет на себя тамиздат.
— Насколько сложно издавать переводную литературу в России — учитывая санкции, невозможность перевести деньги с российского счета на зарубежный?
Во-первых, многие авторы просто ушли из России — как уже упомянутые Кельман или Макьюэн. Они не продают права или не продлевают контракты. То есть, скажем, старый Стивен Кинг у нас продается и допечатывается, а нового Стивена Кинга нам не видать. То же самое, скажем, с новыми детективами Джоан Роулинг. Полностью ушли все скандинавские писатели. Очень много ушло английских и американских авторов.
При этом впервые стали больше переводить с разных других языков. Например, у нас начали активно появляться французские, испанские бестселлеры. Романоязычная Европа от нас отвернулась в меньшей степени, чем германоязычная. Стали больше переводить с китайского, с корейского — речь идет о южнокорейских авторах, конечно. Южные корейцы хоть и «недружественные», но, тем не менее, права не отзывают.
Вы совершенно справедливо подняли вопрос о том, как платить. Это какие-то бесконечные прыжки через горящий обруч, причем мешают с обеих сторон.
Есть, наконец, третья проблема. Допустим, у нас есть автор, который не ушел с российского рынка, дай ему бог доброго здоровья. И денег ему заплатить как-то уже справились. Но в его книгах упоминается ЛГБТ или наркотики — и все, праздник отменяется. Есть ведь еще и такая фильтрация.
Кроме того, не следует недооценивать такую, по-моему, трагическую вещь, как разрыв культурного единства. В российскую аудиторию все хуже «попадают» какие-то западные бестселлеры. Раньше можно было посмотреть и сказать: если эта книга шикарно продавалась в Америке, в России она с вероятностью 70%, а то и 80% тоже будет продаваться хорошо.
Хорошая половина этой новости состоит в том, что таким образом издатели сегодня в большей степени ищут российских авторов. Они готовы чаще давать им шанс, чего раньше они не делали не потому, что этих авторов не было, а потому, что всегда проще взять западный бестселлер и пересадить его на родную почву. Но плохая часть этой новости состоит в том, что Россия есть держава европейская — и, как мы знаем, всегда ею была. Вот это искусственное разрывание контекста потом долго сшивать. Понятно, что обратно сошьется, куда денется, но есть вероятность того, что жить в эту пору прекрасную уж не придется — ни мне, ни тебе.
«Каток едет уже не только по именам, но и по текстам»
— Если мы говорим про издание книг в России в 2025 году, цензура — одна из самых очевидных проблем. Но может быть, на ваш взгляд, мы что-то упускаем?
— Репрессивная машина окончательно переключила внимание на контент. Ничего хорошего в этой тенденции нет, но она новая. Раньше система стимулов расчехлить цензурный механизм исчерпывалась именами и издательствами, но теперь люди (или натренированные ими LLM) начали реально читать. Мы видели в прошлом году, что цензуре подвергались уже не «обычные подозреваемые», а, например, новый роман Александра Проханова (речь идет о романе «Лемнер», который отсылает к создателю ЧВК Вагнера Евгению Пригожину; в октябре 2025 года книга пропала с сайта «Читай-города», Московский дом книги отменил ее презентацию. — прим.). Заподозрить Проханова в недостаточной лояльности невозможно. Но содержание романа оказалось сомнительным с точки зрения охранителей.
Мы видели в этом году, что исчезала из продажи и классика. Всегда было мнение, что классической литературы подобные ограничения не коснутся. Но недавно у нас «вынесли» Урсулу Ле Гуин с ее небинарными героями (речь идет о книге «Левая рука тьмы»; по сюжету, есть планета, на которой живут люди с флюидным гендером. — прим.). Эта книга выходила на территории Советского Союза еще до его распада — это значит, что ее все-таки читали цензоры, и они не сочли содержание опасным. А вот теперь положение поменялись, книга под запретом.
Понятно, что человеку наших взглядов отрадно видеть Александра Проханова в полной растерянности, который не понимает, как же так, ведь он всеми — даже самыми экзальтированными — способами признался нашей власти в любви, и никакой благодарности. Но, с другой стороны, радоваться нечему — такого рода события снимают с литературы покров невидимости. Раньше можно было рассчитывать, что если ты издаешься в «безобидном» издательстве, и у тебя в соцсетях максимум 500 подписчиков, то ты защищен. Больше этого чувства нет.
Охотиться на конкретные имена, искать высказывания людей в социальных сетях, искать криминал на институции относительно легко. С этим справились быстро. Дальше начинается неприятная часть, потому что уже всех условных Быковых объявили «иноагентами». Теперь надо работать с книгами. Этот бульдозер завели — и он будет ехать, пока бензин не кончится. Бензин пока не кончается.
— Неужели власти действительно считают книги Дмитрия Быкова или того же Бориса Акунина такими опасными? Или это все-таки инерция этой машины, которая движется, пока бензин не кончается?
— И Быкова, и Акунина подвергают гонениям и цензуре за публичные мнения, а не за то, что они пишут в своих книгах. Их проблемы сродни тем, с которыми сталкиваются актеры, музыканты, телеведущие. В песнях Земфиры нет ничего антипутинского, но певицу это не защитило.
Те, кто читали ранние романы про Фандорина, знают, что Акунин был крепким государственником. В первый срок Путина он был его любимым писателем. Потом их пути существенно разошлись, но изначально у них были близкие системы ценностей. Это идея сильной и справедливой России, в которой социальное государство быстро развивается, интегрировано в Европу, но при этом Европе спуску не дает. Там нет никаких призывов к насильственному свержению власти, а даже наоборот.
То же самое можно сказать, например, про последний опубликованный в России роман Дмитрия Быкова «Истребитель». Это книга, в котором сказочно добрый дедушка Сталин принимает героев у себя на даче, все это невероятно мило. То есть никакого ниспровержения основ там нет и в помине.
Теперь же область поражения расширилась — каток едет уже не только по именам, но и по текстам. И это, конечно, очень тревожная тенденция — для меня новая в той же мере, что и для большинства наших соотечественников за вычетом поколения моих родителей. В отличие от них, я не застала советской эпохи, поэтому вижу все происходящее впервые. Вижу и ужасаюсь.
Конечно, это все выглядит драматично. Я за свои 50 лет такого не наблюдала — я не застала советской эпохи и, соответственно, вижу это точно так же впервые, как и все остальные люди в нашей необъятной родине — кроме поколения моих родителей.
Обложка: Элиза Олькиницкая
