В последний вечер 76-го кинофестиваля Берлинале председатель жюри Вим Вендерс вручил «Золотого медведя» фильму «Желтые письма» немецко-турецкого режиссера Илькера Чатака. Выбор этот мне кажется не просто справедливым, а по-хорошему манифестным. Хотя одни критики уже обвинили жюри в безопасном выборе, а другие — в повесточности.
«Желтые письма» — история турецкого драматурга и его жены-актрисы, которых лишают академической работы и сцены за оппозиционные высказывания. Фильм о несвободе слова и кризисе брака, который треснул под политическим давлением, снят турецкой командой за пределами Турции. Анкару «играет» Берлин, Стамбул — Гамбург, и этот прием не спрятан, а возведен в композиционный принцип. Сами герои остались в стране, в их разговорах даже ни разу не звучала вероятность отъезда, но зритель явно узнает в псевдо-Босфоре Эльбу, а из-под якобы театра в Анкаре просвечивает знаменитый Берлинер Ансамбль. Хумбольдт-университет с пропалестинской демонстрацией превращается в антиправительственный протест в Анкаре. А перед Гамбургским земельным судом — мемориальная доска жертвам нацистского правосудия 1933 года, намеренно вписанная в кадр как параллель.
По словам создателей, они снимали в Германии не из страха перед турецкими властями, а чтобы подчеркнуть универсальность темы. По словам Вендерса, «фильм предельно ясно демонстрирует антитезу между политическим языком тоталитаризма и эмпатическим языком кино».
Примерно та же логика стоит за фильмом открытия. «Нет хороших мужчин» афганской режиссерки Шахрбану Садат — романтическая комедия о, вероятно, единственной женщине-операторе на кабульском телевидении, снятая опять же целиком в Германии: районы Гамбурга играют Кабул, весь актерский состав — афганцы в диаспоре. По данным прессы, это первый афганский игровой фильм с экранным поцелуем (не говоря уже о сцене с секс-игрушкой). Во время видеозвонка из Гамбурга Садат сказала: «В Афганистане нет киноиндустрии, и фильмы, снимаемые зарубежными кинематографистами, всегда представляют страну в искаженном свете. Ожидается, что будут снимать только военные драмы. Моя жизнь — е просто военная драма. В ней много юмора и комедии».
Так два главных момента фестиваля оказались о праве на творческую агентность, которое должно быть доступно из любой точки мира. Берлинале возвращался к этой теме в самых разных регистрах. например, франко-сенегальский «Дао» — трехчасовой ритуальный опыт о возвращении. Глория — иммигрантка, давно живущая во Франции, везет дочь Нур в Гвинею-Бисау на поминовение деда. Дочь впервые в жизни участвует в церемонии, которая по смыслу ей незнакома, — и через это понимает свою идентичность. Испанский дебют «Иван и Хадум» в программе «Панорама» — про девушку испанско-марокканского происхождения, которая выросла в Альмерии и остается «недостаточно своей» для соседей.
Если уедешь — умрешь
«Серебряного медведя» за лучший сценарий получил тихий (но с балканскими пьяными песнями у костра) канадско-болгарский фильм «Нина Роза» режиссерки Женевьев Дюлюд-де Сель. Михаил — куратор современного искусства, болгарин, живущий в Монреале. Он покинул дом в середине девяностых после смерти жены, забрал маленькую дочь и намеренно выстроил жизнь, в которой нет ничего болгарского. Его дочь Роза не говорит на родном языке отца: однажды она включает болгарскую музыку, которую мать ставила ей в детстве, и не понимает ни слова. Михаил задвинул на дальнюю полку, как старый фотоальбом, целый пласт собственной идентичности.
Тридцать лет спустя по просьбе крупного коллекционера Михаил все же снова едет в Болгарию — оценить работы восьмилетней художницы Нины, ставшие вирусными в интернете. Ее краски — местные, их не производят больше нигде в мире. Встреча с девочкой потрясает Михаила, а итальянская галеристка уже готова везти девочку в Рим, давать уроки, открывать перспективы. Нина отказывается: «Если я уеду — я умру». Она еще не мыслит категориями карьеры, но ни Михаил, ни режиссерка не спорят с ней. Страх перед отрывом от корней легитимен, и обесценивать его точно не хочется.
Я обсуждаю впечатления от просмотра с несколькими режиссерками и сценаристками — женщинами, оказавшимися, как и я, между двумя мирами. На время Берлинале ко мне приехала погостить моя подруга писательница Евгения Некрасова, ее называют основательницей «магического пессимизма» в русской литературе. Женины тексты — «Калечина-Малечина», «Домовая любовь», «Золотинка», «Сестромам» и другие — это мир, где кикиморы вселяются в панельные дома, Баба-яга появляется в образе современной женщины, а фольклор и бытовая повседневность так плотно сплавлены, что граница между ними перестает иметь смысл. Персонажи Некрасовой неотделимы от российской земли, от запаха подъезда, от звука электрички. Для моей издательской программы она написала роман «Улица Холодова» про убитого в девяностые журналиста родом из Климовска, где сама Женя родилась и выросла. В этом тексте «Война» тоже становится злым героем национального фольклора.
Женя приравнивает перспективу отъезда из России к творческому самоубийству и несмешно шутит про страшную, но понятную сибирскую зону. Ее творчество растет из конкретного пространства. Стены, земля, воздух — российские. Леший живет в российском лесу. Кикимора водится в российской квартире. Писать на английском, перенести все это в «нейтральный» европейский контекст Женя не видит возможности. При всех цензурных ограничениях и рисках она не мыслит себя иначе.
Болгарская девочка из «Нины Розы» и Женя — один тип художника: их сила растет из конкретного места и неотделима от него. Мне становится страшно, что я уже растеряла свою силу, но все же что-то подсказывает мне, что для меня найдутся и другие ответы.
Переложить Бабу-ягу на немецкие деньги
Я ищу работу в Берлине. Рассылая резюме (безуспешно) и заявляя питчи проектов европейцам, я иногда чувствую между собой и ими толстое стекло. Они видят меня, я их, но что-то не передается — контекст, объемность меня. Для меня выбор между «уехать или остаться» давно сделан. А как, не теряя многомерности, стать тут востребованной и понятной?
Мы сидим у меня на кухне с Женей и ее подругой, режиссеркой Катей Скакун. Она живет в Нью-Йорке, но до недавних пор приезжала в Россию снимать кино по совместным с Некрасовой сценариям. Их работа «Складки» в этом году выиграла российскую премию «Белый слон» в номинации лучший игровой короткометражный фильм. В Берлин Катя приехала на European Film Market — крупнейший европейский кинорынок, который проходит параллельно с Берлинале как площадка для нетворкинга между представителями индустрии.
Катя хочет прорубить своим короткометражкам фестивальный путь в Европе и найти продюсера для дебютного полного метра. Сценарий уже готов — это история любви миллениалки с магическими способностями и молчаливого мужчины, ступившего на порог ее дома. Все построено на славянском фольклоре: заговоры, травы, печь (где же еще происходит секс между героями!), лешие-водяные.
Спрашиваю: ну и как это снимать за рубежом? Катя со спокойным оптимизмом отвечает, что можно снизить «русскость», оставив архетипы. В немецкой, скандинавской, финской традициях достаточно пересечений с нашей. Снимать на английском, уйти в условное «где-то на севере» (сама Катя из Мурманска), в альтернативное дистопическое будущее, где границ не существует. Катю вдохновляет пример Йоргоса Лантимоса — греческого режиссера со специфической авторской эстетикой, который снимает голливудское кино с Эммой Стоун и Колином Фарреллом, не изменяя себе. Из наших вспомнили Кантемира Балагова, уехавшего в Америку и уже почти закончившего там съемку с Барри Кеоганом в главной роли.
Правда, на одного Лантимоса и одного Балагова приходятся минимум две тысячи кинематографистов, не сумевших пробиться в эмиграции.
Катя честно говорит, что «объяснить» себя в Европе ей сложно. Продюсеры не понимают, как ее упаковывать: как русскую, сбежавшую от режима, не получается (кино не политическое); а откуда в американке появилась страсть к северным мотивам, ледяной эстетике и природе, которая больше человека, — тоже неясно. Наша многомерность и самобытность, благодаря которой мы были интересными и успешными на родине, оказывается тут неудобной и маргинальной.
Я понимаю, о чем говорит Катя. Два года подряд я ездила на Франкфуртскую книжную ярмарку, чтобы презентовать издателям из разных стран портфолио своей книжной программы «Есть смысл». Мы выпускаем довольно экспериментальную прозу молодых российских авторов из нестоличных регионов. За вежливым вниманием зарубежных потенциальных партнеров скрывается опаска, и оправданная: если антивоенный манифест от иноагентки или история преодоления от ЛГБТ-автора контекстуально понятны, вызывают сочувствие и продаются, то пронизанный литературными и историческими отсылками бессюжетный автофикшн — уже too specific for the audience. Но в конце прошлого года мы заключили договор с аргентинским издательством — и на испанской выйдет поэтичный роман нашей авторки Марии Нырковой «Залив Терпения» про межпоколенческую травму репрессий и насильственных переселений. Неожиданный маршрут, и потому особенно важный: кто-то на другом конце мира найдет в тексте созвучное.
Катя Скакун тоже верит в свой подход: взять материал, на котором выросла, и найти в нем измерение, понятное вне культурного контекста.
Мнимая безопасность дома
Одна из самых сильных для меня историй этого Берлинале пока не фестивальная. Фильм режиссерки Тани Чеховой о доме в Стамбуле я смотрела в черновом монтаже. Таня ищет деньги на постпродакшн, уже нашла немецких и турецких продюсеров, но путь до экрана еще долгий.
Когда началась война, Таня уехала из России в Стамбул и сняла квартиру в старинном доме рядом с башней Галата. Постепенно она стала снимать его обитателей — антиквара и его жену-художницу, бывшего телеведущего, врача, и британку, которая живет в Стамбуле одна с тех пор, как в 2003 году взорвали британское консульство и ее муж-дипломат погиб. Дом статусный, с квартирами по миллиону долларов — и сейсмоопасный. Все знают, что при серьезном землетрясении он рухнет, но никто не хочет проводить аудит: если подтвердится то, что и так понятно, придется съезжать, возможно без возмещения стоимости недвижимости. Сейсмологи оценивают вероятность землетрясения магнитудой 7,0 и выше вблизи Стамбула до 2030 года в 64%, но жители закрывают на это глаза.
Когда реальное землетрясение в Турции все-таки происходит, из всех обитателей наружу выходит только врач — лечить пострадавших. Камера возвращается к героям спустя два года, в их жизни ничего не изменилось. В закадровом тексте Таня говорит: она думала, что стамбульский дом-убежище — ее новое место, что здесь теперь ее люди. Но постепенно поняла: это было временное укрытие от травмы, а не настоящая жизнь. Надо выбираться и продолжать работать. Она переехала в Берлин.
Отвечая на мой вопрос про травму миграции, Таня вспоминает историю своего друга, режиссера Сергея Карпова (я его знаю еще по редакции «Таких дел»). Приехав в Германию по гуманитарной визе, он жил в лагере беженцев в Майнце. Контейнер, в котором они с семьей провели почти год, стоял на территории бывшего завода IBM — там раньше производили накопители памяти. И вот сквозь депрессию и тоску по дому Сергею пришла идея дока, построенная на параллели между заводом, консервирующим память, и людьми, вместе с памятью зажатыми контейнерными тисками.
Сама Таня не ощущает, что идентичность художника намертво привязана к одному месту. Она объясняет это через образ, впечатанный в ее память с детства: она едет в поезде и смотрит в окно, на переезде под шлагбаумом стоит машина. Машинист и водитель на секунду встречаются взглядами (представляет себе Таня), и каждый разлетается в свою сторону. Ощущение, что все мы находимся в постоянном движении и постоянно пересекаемся, что мир устроен как сеть, а не как территории, её вдохновляет.
В 2024 году Таня сняла клип для группы «Самое большое простое число» на песню «Навеки» — одновременно в разных городах множество режиссеров под ее руководством снимали незнакомых людей в случайные моменты (не)одиночества. Идея в том, что между всеми нами — вне зависимости от места — существует что-то вроде нейросвязи, никакого железного занавеса, который нельзя преодолеть. Следующий по плану проект Чеховой — документалка о танцорах, съехавшихся в Берлин из разных стран. Они танцуют на берлинских независимых сценах, каждый со своей историей и своим способом двигаться. Танец как язык преодолевает различия, тело служит медиатором между тем, откуда ты, и тем, куда пришел.
На Берлинале Тане понравился автобиографический док китайской режиссерки Вив Ли Two «Mountains Weighing Down My Chest»: та приезжает покорять берлинскую квир-арт-сцену и, постепенно вовлекаясь, наблюдает за авангардными ее представителями. Она продолжает возвращаться на родину и вести диалог с взрослыми членами семьи, которые придерживаются традиционных взглядов. Фильм иронично показывает сосуществование разных идентичностей: художник всегда больше, чем строка в паспорте или последовательность нуклеотидов в ДНК.
Построить свою сцену
В программе полного метра российских режиссеров не было. Зато показывали «Русскую зиму» — фильм австрийского режиссера о четырех россиянах, уехавших из РФ после начала войны. Потерянные, неприкаянные, никому не нужные — так характеризует героев журналистка Deutsche Welle, посмотревшая это странное кино, адресованное, очевидно, европейскому зрителю. Таня рассказывает мне, как её раздражает, что внешний режиссер показывает нас виноватыми пассивными жертвами в параличе. Действительно, в фильме схвачено шоковое состояние и диффузное чувство стыда, преследовавшее многих из нас в первые месяцы 2022-го. Любое действие тогда казалось бессмысленным и неуместным. Зачем питчить проект, зачем писать заявку, зачем вообще думать о карьере, когда мы уже не предотвратили катастрофу? Но рано или поздно к творческим людям возвращается голос, и они уже могут как минимум говорить за себя.
Когда тебя снимают снаружи, превращаешься в удобный образ, укладывающийся в ожидания. Вот несчастные россияне, вот они каются. Более сложный взгляд изнутри с трудом пробивается на большие экраны.
Театральный режиссер и одна из четырех нынешних арт-директоров фестиваля современной драматургии «Любимовка» Анастасия Патлай теперь живет в Гранаде. Она говорит мне, что пробиться на сцены европейских театров российским постановщикам тоже непросто. Кроме единичных звездных имен с давней мировой репутацией (Серебренников, Давыдова, Вырыпаев, Диденко), это мало кому пока удалось.
Патлай верит, что ситуацию можно немного изменить, знакомя европейскую публику с современной русскоязычной драматургией. За последние пару лет она вместе с коллегами курировала четыре довольно больших по эмигрантским меркам фестиваля «Эхо Любимовки» — в Мюнхене и Варшаве в 2024 году и в Мюнхене и Вене в 2025-м. Обычно это серия читок пьес из шорт-листов известного российского фестиваля «Любимовка», эмигрировавшего из России в 2022 году. На «Эхо Любимовки» 2025 года, по словам Патлай, удалось привлечь больше немецкоязычной публики, в том числе благодаря сотрудничеству с прославленными литературными переводчиками. Перевод одной из пьес — «Восход богов» Марюса Ивашкявичюса — выиграл конкурс Eurodram.
Среди авторов, чьи тексты особенно удачно прозвучали в рамках «Эха Любимовки», — Полина Бородина с пьесой «Берлинский синдром» и Микита Ильинчик с «Say hi to Abdo». Секрет успеха, по мнению Патлай, в европейской тематике: это пьесы не про эмигрантский опыт и покинутую родину, а попытки разобраться в местной актуальной повестке. Хедлайнер «Любимовки» пьеса Натальи Лизоркиной «Ваня жив», написанная в 2022 году, опубликованная в антивоенном сборнике NEIN и уже переведенная на множество языков, неизменно вызывает интерес европейской аудитории. Она по-хорошему лаконична, не грешит излишними деталями российского быта и подтверждает уже понятную европейцу панораму российского абсурда.
Настя вспоминает, что первые годы после начала войны отдавала приоритет общественной нагрузке. Ей казалось важным организовать для русскоязычных коллег в Европе возможность антивоенного театрального высказывания. Одной из немногих ее зарубежных постановок стала немецко-русская версия «Мемории» — спектакля о создании и ликвидации общества «Мемориал» (признанного иностранным агентом) — на сцене Брехт-фестиваля в Аугсбурге (2024) и затем его повторы в Мюнхене и в Словакии.
Патлай обещает, что вернется к авторству. Среди причин, почему многие талантливые режиссеры замолкают в эмиграции, она называет не только трудности с универсальным высказыванием, но и — возможно, в большей степени — бытовые и финансовые преграды, сложности адаптации, банальную ответственность перед семьей.
***
В России мое портфолио говорило за меня. Теперь я чувствую себя голой. Все координаты стерты и нужно заново, с нуля, выстраивать чужое и собственное понимание себя.
Сейчас я пробую организовать в Берлине Mental Health Film Festival вместе с Алиной Радунской, которая делала этот фестиваль в России. Пишу заявки на гранты, нашла партнерскую площадку, объясняю снова и снова, кто мы такие и зачем. Это медленная, бюрократическая работа, в которой нет быстрого признания. Но такую же инфраструктурную работу проделывают сегодня и те, кто переводит пьесы и сценарии, ищет продюсеров, создает собственные платформы. Программа Берлинале и выбор хэдлайнеров показали, что усилия не напрасны: голоса, работающие вне привычного контекста, могут быть услышаны.
Обложка: Ляля Буланова
