Действие «Parasiti» разворачивается между Новосибирском 1960-х годов и современным Фюрстенфельдбруком в Баварии в 2021 году. Роман построен на двух временных уровнях — «тогда» и «сейчас»; повествование движется между тремя женскими голосами, возвращаясь из прошлого в настоящее и обратно.
В центре истории — три героини; Лидия, Валли и Рина. Всё начинается с того, что пожилая Лидия получает агитационный листок противников абортов и внезапно замыкается в себе. Именно это молчание начинает разматывать клубок замалчиваемого прошлого.
В Новосибирске 1960-х годов мы слышим историю Лидии Файндлих, швеи, работающей на фабрике. Её биография — депортация в Сибирь, жизнь в Советском Союзе, частые нежелательные беременности из-за незнания ничего о сексуальной жизни и аборты. Легальные или нелегальные. Позже Лидия бежит в Эстонию, а затем переезжает в Германию — путь, во многом типичный для российских немцев конца XX века.
В 2021 году повествования строится вокруг внучки Лидии Рины. Она живёт во Фюрстенфельдбруке, учится в университете и стремится узнать больше о своей семье — и про себя.
Наконец, связующим звеном между поколениями становится Валли — племянница Лидии. Мать Рины, Эльвира была слишком мала, чтобы помнить события, определившие судьбу семьи.
Роман Алиши Гамиш звучит не только как семейная хроника, но и как напоминание о том, что борьба женщин за контроль над собственным телом и репродуктивный выбор актуальна и сегодня. Для Лидии, жившей в СССР 1960-х годов, аборт был следствием отсутствия сексуального просвещения, нежелательных беременностей и ограниченного выбора. В современной Европе идут ожесточенные дебаты вокруг репродуктивных прав и регулирования абортов, некоторые страны ограничивают право на прерывание беременности. В России формально это право сохраняется — но во многих регионах и отдельных клиниках эту возможность ограничивают, а доабортное консультирование всё чаще направлено не на информирование, а на давление и принудительное переубеждение женщин.
— Расскажи немного о себе!
Я родилась на юге Баварии. Семья мамы эмигрировала в Германию ещё в 1970-х годах, поэтому по-настоящему на двух языках я не воспитывалась. Я могу говорить по-русски, но мой русский довольно плохой.
Я всегда писала, но долго не решалась показывать это другим. Некоторое время даже думала поступать в литературный институт, но в итоге не стала этого делать. Вместо этого получила педагогическое образование. Однако уже во время учёбы начала посещать литературные мастерские, а потом стала отправлять свои тексты в журналы и литературные издания.
Сначала я писала в основном стихи. Пять лет назад вышел мой дебютный поэтический сборник «Lustdorf». Уже в нём присутствовала тема диалога между внучкой и бабушкой. Этот образ во многом был вдохновлён биографией моей собственной бабушки, которая родилась в Одессе.
В Берлин я переехала девять лет назад, после окончания университета. После учёбы работала учительницей, пять лет преподавала немецкий и английский языки в школе Монтессори на уровне средней школы.
— Когда ты начала писать роман? Сколько времени это заняло?
— Сначала я очень много исследовала тему. В 2018 году я ездила в Россию к своим тётям, которые живут недалеко от Новосибирска, и провела там четыре недели. Потом поехала в Одессу. Ещё я ненадолго была на Волге — всего на два дня, потому что там родился мой дедушка.
Я разговаривала со многими людьми, чьи судьбы были похожи на судьбу моей бабушки. Сама она действительно родом из Одессы, но я общалась и с её подругами, и с родственниками, и с другими людьми со схожим опытом.
Героиня романа — не моя бабушка. Это вымышленный персонаж, собранный из множества разных историй. Но её судьба во многом отражает опыт людей, с которыми я разговаривала.
Я специально ездила на места событий, старалась работать с историческими материалами. В Одессе историк Ира Петер познакомила меня с местной исследовательницей, которая многое мне объяснила и помогла лучше понять исторический контекст.
Но главным источником всё же стали интервью. Я провела примерно тринадцать–пятнадцать бесед, затем расшифровала их и на основе этих разговоров начала выстраивать персонажей и сюжет.
Работа заняла около пяти лет. И темы сами по себе были очень тяжёлыми — особенно тема абортов. Она эмоционально сильно меня затронула, потому что для многих женщин это была часть повседневной реальности.
— Как ты думаешь, Рина — это собирательный образ молодого поколения, выросшего уже вне Советского Союза?
— Да. Возможно, звучит немного самонадеянно, но я старалась не только опираться на свой опыт, но и собрать воедино разные наблюдения и истории людей моего поколения.
Надеюсь, многие смогут в этом образе узнать себя. Мне кажется, общие черты действительно есть, хотя и различий очень много — всё зависит от того, где человек вырос.
Многие российские немцы на юге Германии достигли определённого благополучия. А, например, в берлинском Марцане живёт много российских немцев, но в совершенно других социальных условиях. Ведь многое зависит и от того, куда именно люди попали после переезда.
Поэтому опыт может сильно различаться. В случае Рины это особенно заметно: она выросла в довольно защищённой семейной среде, пошла учиться, вышла во внешний мир, но в вопросах любви, сексуальности и отношений мы всё равно сильно зависим от прошлого.
И трудно понять, как вообще можно научиться чему-то другому. Конечно, есть влияние среды, есть новые идеи, но даже немецкие подростки не свободны от стыда и комплексов.
У каждого поколения свои темы. Даже движения вроде секс-позитивности — это важный прогресс, но одно дело понимать это теоретически и совсем другое — проживать в реальности. Это процесс, который требует времени.
— Почему именно женская линия занимает в романе центральное место?
— Я выросла среди женщин: моя мама и тёти были очень близки друг к другу, мы виделись почти каждый день. Я много времени проводила и у тётушек, они часто присматривали за мной. Была бабушка и сестра моего дедушки — в моей жизни всегда было много близких женских фигур.
С мужчинами всё было иначе, и у меня не сложилась такая же тесная связь. Например, мой дедушка каждый раз начинал плакать, когда я задавала ему вопросы о прошлом — с ним было трудно говорить об этом.
В целом мне было проще общаться с женщинами: они казались более открытыми. И как женщине мне самой близки определённые темы, о которых, как мне кажется, до сих пор пишут слишком мало.
Многие вещи стали для меня открытием. Например, что в Советском Союзе аборты были частью повседневной жизни, поскольку оставались легальными, но при этом общество их далеко не всегда принимало.
Женщины оказывались в ситуации, где не было знаний о контрацепции, и аборт становился основным способом контроля рождаемости — и при этом за него же их осуждали. Получался замкнутый круг.
С феминистской точки зрения мне было важно об этом рассказать и сопоставить с Германией, где в 1960-е годы аборты были запрещены и делались подпольно, нередко с тяжёлыми последствиями. Так происходило и в Германии, и в Советском Союзе, но вопрос легальности всё же сильно влиял на жизнь женщин. Именно это меня особенно интересовало.
— Почему в романе так много недосказанности?
— Во многом это было художественным решением. Мне хотелось показать, что я сама находилась в положении, похожем на Рину: я задавала вопросы, но то, что мне рассказывали или не рассказывали, от меня не зависело.
Я могла записать только то, чем женщины готовы были поделиться, или то, что удавалось найти в процессе исследования. Но это всё равно неполная история — всегда остаётся нечто скрытое. Любой рассказ лишь приближается к реальности.
Для меня было важно показать и сказанное, и несказанное. Кроме того, люди очень по-разному относятся к откровенности: кому-то легче говорить о прошлом, кому-то гораздо труднее. Поэтому Валя как персонаж довольно закрыта: она не хочет рассказывать Рине все эти истории, скорее пытается её защитить — не хочет перекладывать на неё этот груз. И, конечно, здесь присутствует и чувство стыда.
— Насколько сознательно ты показывала, что адаптация к патриархальным структурам становится способом выживания?
— Это одна из центральных тем романа. Женщины сами — часть этой системы.
Возьмём Лидию. У неё очень традиционные представления о жизни: она хочет идеальную семью, «правильного» мужа, стремится к этому образу. Но это не работает, потому что структуры насилия глубоко встроены и в семью, и в общество. Её представления никогда не могут стать реальностью.
Здесь возникает вопрос: где проходит граница между приспособлением и выживанием? Для российских немцев и других меньшинств это особенно остро — часто выбор сводится к адаптации или риску.
И при этом женщины сами могут воспроизводить эти установки и передавать их дальше. Например, в романе дедушка постоянно критикует внешность внучки — её волосы, и это повторяется в следующем поколении. Так установки и воспроизводятся снова и снова.
Лидия, например, всё-таки находит в себе силы уйти от Сашки, но лишь до определённого момента. Свобода её пугает, она не знает, как жить дальше. И когда Сашка возвращается, она снова тянется к знакомому миру — к тому, что ей привычно. Потому что внутри неё по-прежнему живёт установка: женщине нужен муж.
— Как тема телесности и репродуктивного насилия вписывается в общую структуру романа?
— Я просто не могла писать иначе, чем через тело. Ведь роман рассказывает именно о телах — и о том, насколько человек может быть лишён контроля над собственным телом, особенно если речь идёт о женщине.
Когда человек привыкает к тому, что его тело постоянно подвергается чему-то, чего он не выбирал и не может контролировать, это рождает глубокую неуверенность. Мне кажется, это очень сильно влияет на людей.
И эта опасность существует до сих пор. Даже здесь, в Германии, аборты до сих пор не полностью легализованы — они лишь не наказываются при определённых условиях. Это показывает, что вопрос остаётся актуальным.
Мы видим это и в других странах: например, в Польше право на аборт постоянно становится предметом политической борьбы. Нет ощущения стабильности — всё время существует риск пересмотра прав.
Поэтому эта тема, к сожалению, ещё долго будет важной для феминистского движения. Именно поэтому так важно обращаться к истории и смотреть, что уже происходило раньше.
Но речь идёт не только о политике. Важно и то, что люди могут вырабатывать новые стратегии поведения.
Например, Лидия постепенно учится говорить Сашке «нет». Она пытается выйти из ситуации зависимости. Это касается не только телесности, но и самоопределения, сексуальности, права распоряжаться собственной жизнью. Всё это тесно связано.
— Как ты изучала тему абортов в советское время, чем ты пользовалась помимо интервью?
— Я много работала с материалами в интернете, читала архивные статьи, книги по теме. Честно говоря, исследовать её непросто, потому что литературы не так много.
Одно высказывание мне особенно запомнилось — интервью с Людмилой Улицкой. Она рассказывала о встречах советских и американских феминисток в 1970-е годы. Американские феминистки говорили: «Как замечательно у вас — аборты легальны!» А советские женщины отвечали: «Нет, это ужасно. Мы вынуждены постоянно делать аборты, часто без обезболивания».
Американки идеализировали ситуацию, а советские женщины пытались объяснить, насколько тяжёлой она была на самом деле. Мне показалось это очень важным — оно показывает, насколько по-разному люди могут воспринимать одну и ту же реальность.
Во многом я опиралась на рассказы женщин. Многие говорили одну и ту же фразу: «Это было всё равно что сходить к мяснику». И это ощущение повторялось снова и снова.
— Почему, по твоему мнению, тело — центральный носитель исторической травмы?
— Мне кажется, существует память тела. Мы уже знаем из научных исследований, что пережитый опыт может оставлять следы даже на биологическом уровне — например, последствия голода могут проявляться спустя поколения.
Кроме того, многое передаётся через поведение: через воспитание, установки, личный пример. Если женщина всю жизнь усваивает, что обязана заниматься сексом с мужем даже тогда, когда не хочет этого, а затем передаёт эти установки дочерям, этот опыт постоянно воспроизводится.
Телесное и социальное постоянно переплетены. И, возможно, когда люди начинают осваивать новые стратегии и выходить из этих моделей, это тоже влияет на тело — хотя трудно сказать, как именно это будет проявляться в будущем.
Тело всегда присутствует. Через него мы переживаем мир. Поэтому в вопросах абортов, сексуальности и человеческих отношений телесность неизбежно оказывается в центре внимания.
— В тексте встречаются русские слова, написанные латиницей, но не по орфографическим, а по фонетическим правилам (например, «Balnitza», «Sdarovje», «padashdi»). Почему ты решила сделать именно так?
— Для меня было важно показать смешение языков и то, как на их пересечении возникает что-то новое.
Ведь речь идёт не совсем о русском и не совсем о немецком языке — это особый российско-немецкий языковой гибрид. Иногда слова меняются, иногда появляются совершенно новые выражения. Мне хотелось это передать.
При этом я хотела, чтобы немецкие читатели могли эти слова прочитать и произнести. Поэтому я не использовала кириллицу.
В моём поэтическом сборнике я ещё писала некоторые слова кириллицей, но в романе решила от этого отказаться — текста слишком много, и это могло бы стать серьёзным препятствием для читателя.
Поэтому я выбрала фонетическую запись: так, чтобы немецкоязычный читатель мог произнести слово и почувствовать его звучание. Это был способ сохранить языковую специфику и одновременно сделать текст доступным для более широкой аудитории.
— Над чем тебе интереснее работать дальше — над продолжением темы семейной памяти или над совершенно новым материалом?
— Это одновременно и благословение, и своего рода проклятие — заниматься такой темой, потому что люди сразу ожидают, что я буду говорить только о ней. Думаю, я, конечно, ещё буду к ней возвращаться, но мне хочется писать и о других вещах. Пока у меня нет нового романа, поэтому я ещё не знаю, о чём он будет. Но, мне кажется, фокус уже смещается: эта тема занимала меня очень долго — почти десять лет. Сейчас мне хочется попробовать что-то другое. Посмотрим!
— Почему роман называется «Паразиты» и кого именно ты имеешь в виду под «паразитами»?
— Это было просто ругательство, которое часто звучало в моей семье, я его постоянно слышала, поэтому оно сразу пришло мне в голову. А потом я заметила, сколько разных смысловых уровней у этого слова в тексте. Во время интервью многие рассказывали мне о настоящих «паразитах», которые сопровождали депортации, лагеря и вообще были частью той реальности.
Кроме того, есть и метафорический уровень. В Советском Союзе существовали законы о «тунеядстве»: людей могли наказывать, если они не соответствовали определённым трудовым требованиям. Мне это показалось интересным, потому что темы болезни, трудовой морали и обязанностей занимают важное место и в сообществах российских немцев.
В метафорическом смысле речь идёт о том, кто кому что отдаёт и кто у кого забирает энергию. На сексуальном уровне существует представление, что женщины должны отдавать, а мужчины имеют право брать. Это очень укоренённое — и до сих пор во многом нормализованное убеждение. Но и в других отношениях возникает тот же вопрос: кто заботится о ком, кто отдаёт, а кто получает. Мне было интересно размышлять о том, в какой момент отношения становятся «паразитическими», когда один человек только забирает силы другого.
Ну и, конечно, беременность тоже можно рассматривать как своего рода «паразитизм». Это звучит жёстко, но если беременность нежеланная — и человек внезапно носит в себе нечто, чему он не хочет или не может отдавать силы — такое ощущение может возникнуть.
Кстати, моя мама даже сказала мне: «Ты не можешь так назвать книгу, ведь есть этот фильм «Паразиты» Пон Джун Хо!». Но название всё-таки осталось.
Обложка: Элиза Олькиницкая
